Перед выходом войско сошлось вокруг капища на высоком надвинском берегу. Семь валунов окружали здесь площадку с подготовленными для жертвенного костра сосновыми плахами. Привели на железных цепях быка, грозно ревевшего напоследок жизни. Приблизился к быку медленной поступью грузный скотобой и обрушил ему на лоб меж рогов двухпудовый молот. Оглушенного быка связали, взволокли на плахи, волхв острейшим ножом перерезал ему шею, и горячая кровь сошла в подставленную бадью. Черпая пригоршнями, волхв обрызгал кровью толпу, потом головней из малого костра поджег хворост под черной тушей. Потянулся к небу желанный богам дымок требы. Воинство же подходило к бадейке, пригубливая густеющую кровь. Долго пылал костер, пожирая свою жертву… Но вот боги насытились, огонь загас, лишь несколько непрогоревших костей осталось в золе. Волхвы выгребли их, сложили кучкой, погадали - князю и войску выпадал успех.
Полк выступил, и начало свой отсчет для семейств и воинов время немой неизвестности. Князь вел войско к верховью Ловати, но колебалась твердость его думы сообщениями дозорцев о множестве противника. Печаль обреченности прочитывалась Рогволодом в глазах дозорцев, и войско, почуяв свою неудачу, замедлило шаг и нехорошо, как на смерть, притихло. Так надо ли биться при заведомом неравенстве? Или лучше затвориться в городе и выдержать осаду, пока не придет Ярополк? Но когда он придет? Открывалось и третье решение - уйти из Полоцка к днепровским волокам, встретить Ярополка, собрать полное ополчение, позвать Тура с дреговичами, призвать за плату или уступки ятвягов и уже тогда давать бой. И что с того, что возьмет и сожжет Владимир детинец - новый нетрудно срубить, давно пора. Но разумное это рассуждение упиралось в простое препятствие - а людей куда? не при себе же возить семьи к Днепру, а затем назад. Да и захотят ли полочане князя, который оставляет город без защиты на разгром и насилие! Да и стыдно бежать от безбородого юноши, направляемого рукой Добрыни. Не честь Рогволоду мчаться под младое крыло Ярополка - старому петуху к цыпленку… Неумна гордость, да сильнее ума. Скоро и сошлись с Владимиром.
Только на поле, когда полки построились, стало ясно, кого и сколько привел новгородский князь. Помимо новогородцев и псковичей, занимавших середку, стояли с левой руки, как различил Рогволод по одеждам, отряды чуди, меры, веси - на треть версты и в глубину десятком рядов. С правой же руки не меньшим числом сверкали коваными шлемами и чешуей кольчуг варяги. А впереди войска застыли на конях, как бы любуясь меньшинством кривичей, Владимир и медвежьего облика дядька его Добрыня. Да, видел Рогволод, по трое припадало на одного полочанина: еще не начав битву, князь понял, что разбит. Тут пронизала князя обида на судьбу, а затем злость на себя, на свою слепоту, забывчивость, леность, оглядку на Ярополка. Зрелый муж, а на свою силу не положился, проспал удачу - теперь мстили боги за легкомыслие и привели на казнь. Но уже не было обратной дороги. Так чего медлить? - не прибавлялось у него людей от стояния. Рогволод поднял меч, и полоцкие ряды стронулись вослед за князем в свою погибельную сечу. Мечталось князю встретить первым Владимира и зарубить удачливого змееныша насмерть. На него и вел он коня. Но встретил его Добрыня с равной по силе рукой, и оба бросали один на одного мечи, прикрякивая для тяжести удара. Но и не решился их поединок, развело их втеснившимся клином пеших, и уже далеко они один от одного и выбирают себе для удара головы в простых шлемах. Да и не до сечи скоро стало князю Рогволоду - гибло его войско, хоть часть следовало вернуть в Полоцк для неминуемой теперь осады. Князь повернул вспять дружину, а за ними припустили бегом и пешие ратники. Заулюлюкало им вослед разноязыкое Владимирово воинство, но рубить в спину не побежало - не привился еще на севере этот степной обычай…
Впустили полоцкие ворота разбитое войско, и начался в городе плач - кто не вернулся с князем, того клевали уже вороны на смертном поле над Ловатью. И змеей поползла по дворам угрюмая молва. Почему в битве не победили - легко объяснялось: на одного трое пришло - кто устоит; потому нельзя было винить князя за неискусность. Но битва-то почему случилась? Зачем идут новгородцы с Владимиром и ведут варягов, чудь, мерю? Обиду идет смывать Владимир, кто ж потерпит злое слово, говорили по хатам. Вот и аукнулась нам безрассудная лихость: несмышленая княжна гордится, а отвечать всем. Чем плох был для нее этот Владимир? "Рабынич". Ничего себе "рабынич" - двух князей сын. Еще неизвестно, что сами потерпим. Что нам в Киеве том далеком? До Киева плыть да плыть, а Новгород поблизости. Вышла бы за Владимира, и люди наши ходили бы сейчас живы, и нам впереди светило спокойное лето, а не голодное сиденье за стенами… Но как и любое посадское недовольство, так и это злое сожаление о Рогнедином промахе ходило волнами вокруг детинца, не докатываясь до княжьей избы. Только не все молчит, что немо; ходила Рогнеда по городу и читала в глазах укор - ты, ты виновница; послушай, как стонут жены и воют матери; тебе князь был плох, а ратникам пришлось Яге на зубы попасть. Так не хотя, не желаючи принесла Рогнеда зло родному городу и своей подруге Руте, у которой погиб в битве муж. О нем точно знали, что мертв, - нашлись среди вернувшихся дружинников очевидцы Соховой смерти под варяжским мечом. Как требовал обычай, вошли его друзья в дом, сняли шапки и сказали родителям и жене: "Надо вам печалиться - побили Соха новгородцы". А у Руты дитя в животе стучит, ему еще не близко на свет выйти, а оно уже сирота, а ей вдовствовать - кто же ее возьмет с чужим ребенком. Плачет Рута, а Рогнеда старается ее утешить и слушает упреки: от твоего слова зло пошло, тебе хорошо - не Ярополк, так Владимир возьмет; а мне как жить с дитенком, куда идти, какого ожидать счастья?.. Плачет и Рогнеда, жалея подругу и не понимая своей вины: не ее выбор, не ее задума, не ее просчет.
Глава четвертая
В город переждать нашествие плотно набивался народ. Князь Рогволод рассчитал, что до подхода Ярополка придется держаться не менее месяца, и велел собрать всю окрестную скотину и запасы; все это чуть ли не вскачь гнали и везли в Полоцк, ибо считанные, возможно, часы оставались до появления новгородского войска. И действительно, не заставило оно себя ждать, подсказав о своей близости столбами дымов над дальними деревнями. Быстро, как гонимые ветром, эти разорительные дымы приблизились, потом возникли на дорогах всадники, потом пешие - и вот уже обложили город чужеязыкие тысячные отряды. И десятки ладей приплыли по Двине, вошли в устье Полоты и замкнули круг. Привычно, без спешки разбили полки Владимира стан; строились навесы от дождя, падали в лесу под топорами сухостоины, пошли на полоцкие выпасы стреноженные кони, повисли над кострами емкие котлы, таскали воду из Двины и Полоты сотни водоносов, что-то уже и варилось в котлах, веселым шумком долетал понятный и непонятный говор - все просто, обыденно, даже с незлым вниманием к полочанам, следившим начало осады с городской стены… К ночи число огней умножилось; пылающей подковой обняли они Полоцк, и багровое зарево освещало притихший, настороженный город. Жертвою на огромном костре показался Рогнеде в эту ночь Полоцк; били в небо зловещие, кровавые отсветы, взметывались роем в темноту искры и пропадали, как вещий знак гибели жизней..
Утром по крику полоцких петухов загудели рожки во Владимировом стане, воинство отряхнулось от сна, оделось в доспехи, построилось неровными рядами и, подстегнутое нетерпеливым княжеским криком, пошло по росной траве брать город. Вблизи стены прокричали они боевой клич, припустили бегом, подняв над головами дробины и прикрываясь щитами, и тотчас выпорхнули со стены стрелы, просвистели свою короткую песнь, и кому было суждено, повалился под ноги товарищей. Но вот добежали, приставили лестницы, полезли, поднялись над стеною рогатые шлемы варягов, шишаки новгородцев, круглые шлемы чудинов - и застучали топоры, отсекая руки, кроша черепа…
Потянулись день за днем в обоюдном убиении. Раненых разбирали по хатам, скоро заполнился ими и княжий дом; убитых сносили на площадь для прощания, вечером здесь горел погребальный костер. И у Владимира пылал такой же костер и росла гряда могильных курганов. Часто собиралась над Полоцком гроза, лил дождь, обмывая мертвых перед сожжением, и жутко было Рогнеде смотреть, как по безмолвным лицам бьют острые водяные струи.
В конце третьей недели варяги взошли на стену, отняли ворота, освободили их от завала - и озлобленное Владимирово войско ворвалось в город. Тут стало ясно, за какую цену нанял князь варяжские отряды: получали варяги все полоцкие дворы; немедленно и кинулись они на добычу. Закричали опозоренные девки, возопили дети, захрустели под топорами костяки беззащитного жительства. Никому не давалось пощады; на то было князево и дядьки его Добрыни согласие - резать и жечь всласть. Но и новгородцы стремились не отстать от варягов, а весь и меря от новгородцев. Разоряла город победившая рука с такою жестокостью, словно поставила цель стереть его с надвинских холмов.
Рогнеда с матерью и дворовые бабы стояли в том самом покое, где зимою принимали сватов. За стенами умолкал шум боя - там редело кольцо защитников. Стало тихо. Мать прощально сказала: "Убиты наши!" - и все в избе застыли в своем предсмертном ожидании. Гулко ударило бревно в запертую дверь - она рассыпалась. Вошли несколько новогородцев и велели бабам вынести из палаты раненых и самим выйти вон. Матери же сказали: "Сиди, княгиня" - и Рогнеде сказали: "Сиди, княжна". Мать и Рогнеда остались вдвоем и долго сидели в безвестности. Наконец послышались шаги, в избу вошли синеглазый молодец с веселым взглядом рлбедителяи кряжистый мужичина поздних лет - Рогнеда догадалась: Владимир и Добрыня. Тут же ввели повязанных князя Рогволода и братьев; живые, живые стояли они теперь все вместе, и затеплилась надежда на какой-то добрый исход.