Живая, светлая становилась я пред полоцкими мужами, а они, глядя на меня, видели корысть для земли. Могло иначе свершиться, чем свершилось… Мог Ярополк победить, могла я убежать от Владимира на волоке, могла обезуметь, броситься в омут, уйти в лес к волхвам. Но изначально была я обречена; эта обреченность до сего дня во мне - ничто ее не вытравило. Поэтому не виню полоцких стариков, решавших мою жизнь, как жизнь овцы; так устроена жизнь, что никому нет воли, а нет воли - нет и милосердия, которого требует твой Бог… Все обуяны корыстью, и ты, поп Симон, тоже: не берешь ты гривны, зато требуешь веры. Князь Владимир - покорности. Покажи мне того, кому ничего не надо. Нет таких! Покажи мне таких, кто дает и не ожидает возврата."
"Что пугает тебя, мать Анастасия? Зачем винишься?"
"Одиночество, отец Симон. Вынуждена просить".
"Кого, мать Анастасия?"
"Всех, отец Симон. Чувствую, всех придется просить. А знаешь, кто просит? Кто побежден - вот кто просит. Кто слаб, убог, нищ, кому плохо и страшно. Все - против кого судьба. Да, гордый не просит - он терпит. Если терпит, то и просит, только немо".
"Кто возвысился, - шептал отец Симон, - тот не просит и не терпит. Все равно кому делать добро, лишь бы оно создавалось".
"Отречься, да, поп Симон? Для того они меня и остригли, чтобы где угодно, только не там, где хочу".
И мать Анастасия рассказала про Рудого. Отец Симон долго молчал, принимая неизбежность разлуки. Она чувствовала, как он напряженно замер, и слышала прерывистый стук его сердца, и не могла сказать утешительного слова - все были бы лживы.
"Вот и все, мать Анастасия, - глухо, как бы из пустоты, сказал Симон, - летом уйдешь…"
"Раньше, отец Симон, - ответила она, - надеюсь, на Великдень".
"Если Рудому не удастся, - сказал он потверже, как бы смирившись, - я сам схожу".
"Почему же не удастся? - спросила Анастасия. - Удастся. Теперь все мне удастся".
"Мать Анастасия, - вздохнул Симон, - мать Анастасия. Могут и не послушать его. Кто помчит средь зимы в Полоцк? Уж лучше скажи, мать Анастасия, Середе. Он - от Изяслава тиун, послушается, выправит обоз".
"Нет, отец Симон, не могу просить Середу, - возразила она. - Он, может, и послушается. Но столько лет досматривал за мной; ему открываться - что на колени стать…"
"Помоги тебе Бог, мать Анастасия", - прошептал поп Симон.
"Погоди, отец Симон, - шептала она, - погоди прощаться; разве конец? Неизвестно, что Рудый скажет. Может, ты будешь прав, и не стали его слушать…"
Но говоря "Не стали слушать", мать Анастасия верила, что менский тиун выслушает Рудого, а выслушав, поразмыслит и завтра же выправит людей в путь. Потому что, не пересылая ее вести, он решает за Изяслава его дело и становится против князя - кто же потерпит? Нет, не посмеют пренебречь, а уж как далее сложится - тут и загадывать нельзя, чтобы не сглазить. Надо, крепясь духом, ждать…
Пришло утро. Тягуче потянулось светлое время. Хоть раньше полудня, считала Анастасия, вернуться Рудый не мог и прежде, чем прийти к ней, пробудет должный час дома, она сидела в настороженном внимании, ожидая желанного стука в дверь. В полдень она решила встретить Рудого у ворот, ей казалось, что он уже прибыл. Воротная стража ответила ей, что Рудый не проезжал. Мать Анастасия поднялась на обзорную вышку; напрасно вглядывалась она в даль ледяной дороги - не мелькала на излучинах знакомая конная фигура, и тишина, пустынность реки навевали тревогу. Прождав полчаса, Анастасия взволновалась и пошла к попу Симону.
- Отец Симон, проедь по Свислочи, что-то страшно…
Тот немедленно стал собираться. Мать Анастасия вновь вернулась на вышку; по-прежнему пустел весь видимый путь, изредка каркали в своей роще вороны, зловещие их крики пугали Анастасию. Скоро выехали из города сани с отцом Симоном и звонарем, спустились на лед, закрылись лесом, мелькнули на поворотах и скрылись из виду вовсе.
Мать Анастасия отстояла на студеном, вспышками бившем ветре до их возвращения. Как раз появилось солнце, вспыхнули блестками снега, и гонко вылетели из-за лесного заслона сани. Она увидела Симона и звонаря, но как-то мрачно они сидели. Мать Анастасия бросилась вниз, выбежала из ворот, и здесь, почувствовав беду, обреченно пошла навстречу новому несчастью.
Вот встретились. Поп Симон поглядел на нее с состраданием и показал рукой на сани. Там лежали плоский дерюжный сверток и седло.
- Что? - не поняв, спросила она.
- Волки, - объяснил звонарь. - Всего и осталось - меч. От него меч, от коня - седло. - Он тяжко вздохнул и повел сани в посад отдать семье вещи.
Мать Анастасия побрела в свою келью, закрыла дверь на запор и, как удавленная, повалилась на лавку. Почти вослед дверь задергалась под рукою отца Симона, и проник в избу его отчаянный, как стон, голос: "Мать Анастасия! Открой мне, мать Анастасия!" - "Молюсь, поп Симон!" - сказала она и более не отвечала.
Надо было подняться и пойти на несчастный двор, где уже отмечали плачем внезапное сиротство дети и голосила Рута, проклиная нежданное и конечное крушение жизни. Мать Анастасия знала, что ей необходимо идти, и не могла встать, прибитая тяжестью мучительного прозрения - жила она для своих и чужих бедствий. Себе надо было говорить правду: Рудый погиб, исполняя ее дело; она была виновницей его страшной смерти, и Рута, проклинавшая сейчас судьбу, могла с равной правотой проклинать ее, Рогнеду, свою подругу.
Глава шестнадцатая
И все же мать Анастасия пришла к Руте и пережила здесь свой худший час. "Зачем, зачем была ему эта охота?" - взывала в прошлое Рута, и колом входил в мать Анастасию этот вопрос. Пожалел Рудый обездоленную княгиню, и за эту жалость разорвала его стая волков.
Слышался матери Анастасии костяной лязг волчьих клыков, видела она перед собой полукружье безжалостных глаз, кровавое месиво, разбросанные по льду кости - дорого брала судьба за ее путь назад; неужели все кровью и кровью, и это не последняя, думала мать Анастасия.
Чуть позже рассказал ей поп Симон, что увидел на Свислочи: как заржала и остановилась лошадь, как мутило их со звонарем от вида обмерзлых кровяных полос и пятен, как рубили секирой полынью и заталкивали под лед мерзлые останки, куски кожуха, сапог, конский череп, чтобы не обезумели от страшного зрелища сыны и Рута, если бы вздумалось им поехать на место отцовской гибели. Меч же и седло привезли в подтверждение смерти. Мать Анастасия плакала, жалея и винясь; поп Симон ее утешал.
Как грешница, заходила она теперь к Руте. Точило ее желание стать посреди избы на колени и сказать им, терпевшим печаль: "Бейте меня, это я послала его!" Но нельзя было открывать такую тайну, и мать Анастасия засела в избе. Рута сама пришла к ней - седая, скорбная, обессиленная - как бы прощаться перед смертью. Рудый погиб, защитить ее некому, и сокрушается вся жизненная основа: женатый пасынок гонит ее с детьми прочь, может, дотерпит до весны, а куда весной? Одно остается - отдать детей в работники людям, а самой выйти ночью на лед, зажмурить глаза и призвать ту же стаю…
- Что ты, Рута, ты что, - кинулась ласкать подругу Анастасия. - Не хорони себя. Я помогу, - и поняла, как поможет.
Мать Анастасия пошла к тиуну. Тот спал после обеда, Анастасия велела его разбудить.
- Середа, - сказала она властно, - никогда не просила у тебя ничего, а теперь прошу. - Тиун насторожился. - Прошу, мне это важно. Помоги Рудого жене. ты ведь знаешь - она моей ключницей была, подруга с детских годов. Пасынок ее не стерпит; где ж ей жить? Заступись.
- Чем же я помогу? - вздохнул тиун; бытие Руты его не волновало. - Сама подумай, княгиня. Избу срубить? Пахать, сеять, косить? Корову дать? Разве одна она сиротствует?
- Но разве ее дети от Рудого бесправны? - спросила Анастасия.
Что ж поделить у них? - усмехнулся тиун. - Избу надвое? Анастасия задумалась, словно оценивая истинность его ответа, и предложила:
- Так отпусти ее в Полоцк. Князь Изяслав на свой двор возьмет. Я напишу ему…
- Пусть идет, - согласился тиун.
- Идет! Недалеко она уйдет в такую пору. Сани дай, Человека в охрану. Скажи пасынку, чтобы харчи с нею разделил, овес. Вот уже и двое саней надо. Ты не бойся, твое не пропадет - еще и прибавится. Рута для князя Изяслава не чужая, до семи лет нянькой была.
- Хорошо, княгиня, - кивнул Середа. - Сделаю.
Вот и все, думала Анастасия, теперь Рута вернется в Полоцк. Вот какой случай ей потребовался - волки и кровь. Вот кто расскажет Изяславу всю правду, всю ее жизнь в полноте бедствий. Неужели эта кровь откроет дорогу и ей, бывшей княжне Рогнеде, бывшей княгине Гориславе, бывшей монашке Анастасии… И было суждено Рудому своею смертью отпустить на родину жену? Уж и позабыла Рута о Полоцке, а придет туда первой. Неужели эта сцепка случайностей обретет смысл и знали про нее те вечные вестницы? Мать Анастасия стала оглядываться вокруг, но три богини ей не показались…
Через неделю Рута покидала Заславль, увозя берестовую грамотку Изяславу. Анастасия написала: "Сын мой, князь Изяслав. Рута была твоей мамкой. Вспомни ее, выслушай и позаботься. Жду тебя, князь. Княгиня Горислава".
Анастасия провожала старую свою подругу до Свислочи. Впервые они разлучались, и могло статься, думала каждая, навсегда. Путь предстоял суровый, но мать Анастасия верила, что Рута обязательно доберется: тиун собрал трое саней, на такой поезд волки днем не полезут, а нападут - трое возчиков от них отобьются; дней через десять увидит Рута князя, отдаст грамотку, и начнется ее новая жизнь. А спустя некое время прибудет сюда Изяслав, заберет свою мать, тогда начнется новая жизнь и для нее…