- И мне много, поп Симон. четырнадцать лет меня замуж увезли, двадцать лет как Изяслав родился. Вот сколько жива - тридцать пять.
- Молода ты, мать Анастасия, - сочувственно сказал поп.
- Сто лет мне, поп Симон. Три разные жизни прожила. Все подневольные. Много на одну душу. Хочется четвертой, своей - хоть денек пожить.
Поп Симон посмотрел на нее с сожалением.
- Что, думаешь, будет ли та, четвертая? - укорила Анастасия.
- Захочешь - будет, - ответил поп Симон. - Только какая?
- Боишься? - спросила Анастасия.
- За тебя боюсь, мать Анастасия.
- А что бояться. Вон тебя колом били - а ты жив.
- Бог уберег, - сказал отец Симон.
- Били неумеючи, - возразила Анастасия.
- Били без жалости, - подчеркнул поп Симон. - Бог уберег. За его дело били.
- За его дело его самого убили, - не согласилась Анастасия. - Зачем ему тебя беречь, поп Симон?
За стеной заскрипел снег под тяжелыми сапогами, и крадущийся этот скрип затих под окном. Замолчали. И от затаился. "Входи, Сыч! - крикнула Анастасия. - Что мерзнешь под окном равно пес!" Спустя мгновение дверь отворилась, и в избу ступил мужик лет сорока - красномордый, черный, с блеклыми пустыми глазами. На поясе у его поверх кожуха висели меч и широкий, в ладонь, нож. "Куда вооружился так густо? - спросила мать Анастасия. - В полк призвали?" "Сегодня черед ворота стеречь", - отвечал Сыч. "Разве тут ворота? - спросила, кивая на окно, мать Анастасия. - Или тут велели стоять?" - "Мимо шел", - весело соврал Сыч. "Так и шел бы мимо, коли шел!" - сказала Анастасия. "Так я и иду", - кивнул Сыч и вышел.
- Ох, поп Симон, - вздохнула Анастасия, - открыла бы тебе, зачем дозволяю Сычу порог переступать…
- Открой, - согласился Симон.
- Не открою. Ясности твоей жалко.
Поп Симон не стал настаивать.
- Заешь, мать Анастасия, в какой год живем? - спросил он. - Христу тысяча лет!
- Ну и что, поп Симон?
- Благ будет господь к тому, кто верит!
- А кто не верит?
- За что ж ему благодать, если не верит?
- Так что особого, поп Симон. Так все живут. Склонись - привечу.
Поп Симон заерзал по лавке.
- Склонись, мать Анастасия, одно, возвыситься через веру - другое. Дух свободен. Неужто не понимаешь?
- Дух свободен, а сидеть буду здесь, да?
- Дух свободен - все равно где быть, - сказал поп Симон. - Здесь, там, на краю света - равная радость.
- Кому радость? - насупилась мать Анастасия.
Но тут, загасив искру тяжкого спора, зазвучало церковное било. Медный гул поплыл волнами, призывая в церковь к вечерней молитве. "Пойдем, мать Анастасия", - примирительно сказал Симон. Анастасия надела старый свой кожушок, вышли на двор. От стен огорожи торопилась в церковь развлечься в толпе стража. И Сыч, увидав мать Анастасию позади попа, вприпрыжку помчался к церкви. Мать Анастасия усмехнулась: "Ну, скачи, скачи, помолись, изведешься там от досады".
Отец Симон в виду людей, бредших на вечернюю службу, шел к церкви, не оглядываясь на мать Анастасию, а когда оглянулся - не было ее возле него, поднималась Анастасия на стену. Огорченный отец Симон приковался взглядом к черной хрупкой фигуре, всходившей по обледенелым ступеням. "Обречена она, - подумал поп Симон, - обречена мать Анастасия. Мало ей того, что есть, а большего не получит, а прежнее не вернуть. Так и будет терзаться своей мечтой до немощных лет". Отец Симон перекрестился, попросил у господа прояснить душу инокини Анастасии и опечаленно ступил в церковь.
Мать Анастасия в этот миг вошла в башню. Здесь оказался малознакомый ей страж. Она кивнула ему и по дробинам залезла на смотровую вышку. Известный до каждого деревца вид открылся ей. Обычно взгляд ее невольно начинал скользить по Свислочи, мысленно проделывая неблизкий путь к Березине, а по ней к реке Сургут, а по ней в озеро Плавье, а затем по Эсе, Улле в Западную Двину - и в Полоцк. Это была ее вечерняя радость - мысленно двигаться по этой связи рек и озер, приближаясь к Изяславу, или воображать его челны на этих водах, таинственно, неожиданно для нее прибывающие в Заславль. Но сегодня свежий спор с отцом Симоном мешал ей мечтать. Особенно ей мешали слова "равная радость", они печалили ее. Мать Анастасия понимала, что такая радость, к которой призывал ее поп Симон, возможна, но возможна для других. Для нее она невозможна: принять ее означало согласиться, что Добрыня, Владимир, старый грек Кирилл поступили с ней справедливо и, отняв одно, дали взамен другое, равное…
Мать Анастасия заметила, что неотрывно смотрит на крест. Большой, посеревший под дождями крест стоял на месте былого капища; много лет назад его поставили тут по слову попа Симона, чтобы освятить древнее место сжигания требы. Но мать Анастасия помнила, как здесь погиб волхв, и как погребли его, и курганчик над его прахом был вблизи креста; прочный суровый крест походил на того старика. Иногда она завидовала его гордой смерти; старик появлялся в памяти в горькие минуты, когда она закрывалась ото всех, когда не могла объяснить себе, зачем живет и живет свою унылую жизнь. Он не расстался с тем, что любил; его не разлучили со своей святыней, он не дал себя отлучить. А что он делал бы сейчас, подумала Рогнеда, если бы в день крещения не убил святотатца? Рубил бы по ночам этот крест, воевал с попом Симоном, поджидал бы его на дорогах, как иные волхвы; с отчаяния и злобы топтал бы его ногами… Он не хуже попа Симона - а они были бы враги. Меняются люди на белом свете. Ушел волхв - пришел поп Симон; разные у них правды. Был в Полоцке князь Рогволод - ныне Изяслав. Почему он не приедет в свой город? Чем одурманили его память? Что удерживает его от свидания?..
Ледяной порыв резко ударил Анастасии в лицо, словно задувая обращенные к сыну вопросы, и мать Анастасия послушно подчинилась и подумала о себе: почему она не пойдет к Изяславу? Что ей самой мешает тронуться в этот путь? Это десять, семь… еще пять лет назад ей могли помешать. Тогда тиун Середа беспокоился - где она? Лежит ли пластом, плачет на берегу Свислочи, страдает, хохочет, сидит при больных старухах, кричит с попом - все ему было безразлично, лишь бы не исчезла. Потому что хоть и назвали ее монашкой Анастасией, оставалась она княгиней, и в Полоцке сидел князем Изяслав, а в Новгород перешел из Ростова Ярослав, а во Владимире сидел младший ее сын Всеволод, и в каждый из этих городов могла повести ее охота жизни. А теперь все о ней забыли. Состарился и доживает свой век Добрыня. Старится и скучает со своей царевной Владимир. Одряхлел тиун Середа, и кажется ему по собственной немощи, что и она обессилела… Но никто не знает, что она не жила, а ожидала. Вот что мешает ей уйти. Уйти - это признать, что не дождалась. Но и сын не знает, как долго она ожидала. Она объяснит ему, он поймет с полуслова, он прибудет. Когда он приедет, войдет на детинец, и она вместе с ним пройдет под этой башней, и он повезет ее по Свислочи, Березине, Сургуте и Двине, тогда осуществится смысл ее многолетнего терпения. Он должен узнать, что она ждет. Он ничего не знает о ней. Ему говорят, что она смирилась и молится. Но зачем князю смиренная прибитая мать? Он должен знать, что она не смирилась. Он узнает, и тогда он проснется, и память подскажет ему давний материнский шепот, и он поймет, что те слова не умерли, они одухотворят его, он осмелится и решится. Душа его возвысится. В этом ее цель, ее долг, ее последняя обязанность. Эту мечту она осуществит. И не надо прозревать конец, остановила свою мысль мать Анастасия. Правда в другом - мечтать и делать. Мать Анастасия поспешно сошла в башню и вышла на двор детинца.
В избе ожидал ее отец Симон. Против обыкновения он грелся у печи; Анастасия не сразу его и разглядела, скрытого тенью.
- Ты что, заболел, поп Симон? - спросила она участливо.
- Зябко что-то. А ты грустишь, мать Анастасия?
В черных глазах отца Симона промельклуло недоверие.
- Радуюсь, поп Симон, - повторила Анастасия. - Это ты грустишь. А чего грустишь?
- Что ж в церковь не вошла, коли радуешься?
- Разве в церкви одной бог? Сам говорил - на небе.
- Бог в сердце, - сказал отец Симон. - А престол его в небесах.
- Вот в сердце и глядела, поп Симон.
- Почитать, мать Анастасия? - спросил поп.
- Почитай, поп Симон.
- А что почитать?
- Что хочешь, поп Симон.
Отец Симон перешел на лавку, накрылся кожухом прижался к стене, и память его коснулась пергаментных листов. В наступившей тишине послышался за стеной скрип легких шагов. Оба одновременно встрепенулись.
Но то был не Сыч. Дверь отворилась, и в избу вошли Прасковья и Ефросинья.
- Можно, мать Анастасия?
- Чего же нет. Садитесь.