Святополку было семь лет, и Рогнеда мгновенно уяснила, зачем потребовалось Владимиру вырубать Туров и губить его князей.
- И мать его с ним там, в Турове? - осторожно српосила Рогнеда, желая полной ясности.
- Зачем? - усмехнулся Добрыня. - княжич до пяти лет в женских руках, а с пяти - мужчина. Ты ведь знаешь, княгиня..
- Ярославу моему пять лет, - сказала Рогнеда. - Что, может, и его посадят княжить?
- Уже повезли, - кивнул Добрыня. - В Ростов.
- А Изяслава куда повезете? - продолжила расспросы Рогнеда.
- В Полоцк, - сказал Добрыня и, глядя на Изяслава, пояснил как бы только для него: - Возвращается тебе, княжич, отчина по деду. Вот окрестим Заславль - и поедем. Хочешь в Полоцк?
- Хочу! - смущаясь, ответил Изяслав.
- Хочешь - будешь! А теперь беги-ка погуляй!
Остались вдвоем, но ничего Добрыня не говорил, и зачем он сослал Изяслава было Рогнеде непонятно.
- Когда начнете крестить? - спросила она, дивясь, что так легко примирило ее с крещением известие о Полоцком уделе Изяслава.
- Срубим церковку - тогда.
Вот бы и закончить в этот миг разговор, чтобы в одиночестве порадоваться за Изяслава, за исполнение своей мечты, погоревать о князе Туре, погрустить о Ярославе, отвезенном в далекий Ростов - жить сиротой под холодным боярским присмотром. Но о ней, о ее жизни еще не обмолвились ни полсловом. А верно, все у них решено. Пусть объяснит.
- Правда ли, Добрыня, что Владимир женился на ромейке?
- Правда.
- И веру греческую принял?
- Все приняли. И я крестился. И он крестился. Имя его новое, христианское - Василий.
- Василий, - повторила Рогнеда.
- Да, Василий.
- Значит, Василий - как царь византийский?
- Ага, - кивнул Добрыня. - А жену его звать Анна.
- Выходит, - заключила Рогнеда, - я ему не жена и живу по своей воле?
- Да, не жена, - сказал Добрыня, но про волю не уточнил.
Угроза почуялась Рогнеде в этом умолчании. Но что мог сделать ей Владимир? Что другим женам - то и ей.
- Где Олова? - српосила она.
- Замужем, - отвечал Добрыня. - За Карла пошла. Помнишь такого варяга?
- А Милолика?
- Тоже замужем.
- Мальфрида, Аделя?
- Все замужем! - исчерпывающе сказал Добрыня.
- Другого выхода нет, да, Добрыня?
Он не ответил.
- Ну, а мне кого дает в мужья князь Василий?
- Кого выберешь, - ответил Добрыня равнодушно. - Дорожир, Бедевей…
- Кто, кто? - переспросила она, словно не расслышав.
- Бедевей, Дорожир, - не торопясь и с безразличием повторял Добрыня. - А что, княгиня? Чем они тебе плохи?
Знал он и сам, что они ей не ровня; не требовалось здесь пояснений. Рогнеда промолчала. Все же она пристально вгляделась в Добрыню: не смеется ли над ней старый убийца? Вообразился ей некий двор, в нем изба Бедевея, она в той избе. Вот Бедевей приходит пьяный, валится на лавку и кричит, чтобы она сняла с него сапоги. Полоцкая княгиня с княжеского холопа. Рогнеда с Бедеввея.
- И что, - усмехнулась она, - князь Василий знает про этих женихов?
- Знает, - сказал Добрыня, и она ему поверила.
Но не мог же он подумать, что она согласится. Или ослеп он, приняв греческую веру, и считает, что ко всему можно принудить человека силой? Тут вспомнился ей один вечер - наверно, единственный добрый вечер из ее жизни с Владимиром. Они вышли погулять вдоль Лыбеди. Он нес на руках Изяслава. Были ранние сумерки, небо начинало темнеть, все вокруг замерло до беззвучия, и вдруг они увидели белую лошадь - опустив голову, она стояла неподвижно, как зачарованная. Иногда глаз ее медленно на миг приоткрывался. "Грезит!" - шепнула она. "Спит!" - кивнул Владимир. И на тот вечер эта спящая лошадь связала их светлым радостным чувством… Но отдать ее Бедевею! Больше чести было бы для Владимира ее убить!
- А что ты хотела бы? - спросил Добрыня.
- Что я хочу, то тебе, Добрыня, поперек горла. Как я понимаю, Изяслава в Полоцк повезете, но мне с ним нельзя?
- Конечно, нельзя, - он оживился. - Рассуди: вернешься ты в Полоцк - и что? Владимиру ты не друг; значит, будешь мстить, как удастся. Изяслава научишь. Вырастет - начнет враждовать. Или ты начнешь… Не выходит тебе в Полоцк, не мечтай.
Вот теперь все точно определилось; возражать, просить - все было бессмысленно, с медвежьим упрямством Добрыня исполнит весь расклад решений. И на то пойдут, что свяжут, и силою возьмет ее Бедевей, как взял Владимир…
- Двенадцать сынов у Владимира, - сказала она. - Думаешь, они уживутся, когда Владимир помрет. У него два брата было - и то перегрыз им горло…
- Уживутся, не уживутся - никому неведомо, - возразил Добрыня. - Это их дело. А у нас свое. Но я тебя понимаю - у нас судьбы похожие. Ведь и моего отца убили, и сестра ключницей у Ольги была, и меня Ольга на конюшне держала. Вроде бы я тоже должен против Киева злиться. И что стало бы - сеча и кровь.
- А что, не было крови? - уличила Рогнеда. - И Ярополк своей смертью умер у Владимира во дворце? И против Киева вы не вставали?
- Мог бы я и княжествовать в отцовском Маличе, - говорил Добрыня, не откликнувшись на ее слова, - да вот, не стремился. Я себя пересилил, и ты пересилься…
- Тебя пересилили, - усмехнувшись, поправила Рогнеда, - вот и тебе, обозленному, охота всех пересиливать, все силой крушить. Высоко ты восполз из приворотников, сейчас правая рука при великом князе, ум у тебя есть, человек ты твердый, одного нет, Добрыня, - убили в тебе княжескую душу. Была бы у тебя великая душа, разве стал бы ты говорить мне о Бедевее… Стыдно. А тебе не стыдно. Как поставила тебя Ольга слугой, так ты им и остался. И меня хочешь в приворотницы скинуть. Нет, не потешишься, не будет по-твоему.
- Как знаешь, - старик поднялся. - Но не будет и по-твоему. Так что подумай, княгиня, чтобы потом не жалеть…
Пустые слова. О чем жалеть? О Бедевее? Уж лучше к русалкам, чем к нему. Владимир христианскую веру принял, на царьградский лад начал жить: малых князей рубит под корень, жен бывших - к дружинникам на дворы отдает; верно, и наложниц повыгонял из Берестово, тоже к дружинникам. Для кого честь - тот пусть и радуется. А ей зачем бесчестить себя и сына! Посватался бы Дорожир при князе Рогволоде! В голову бы ему не пришло; пришибли бы его за дерзость. Да, хитро ей мстят. Говорят: иди замуж, зная, что не пойдет. Что же остается? - либо в Свислочь, либо ножом по шее. Наверное, и просчитали все наперед, и глядел на нее Добрыня, как на покойницу. Пусть так. И горевать не надо- это цена, такова плата. Коли б год назад предложил Владимир: тебе на тот свет, зато Изяславу Полоцк - согласна? Сказала бы: да! Полный год ей подарили. И на том спасибо. И не стоит об этом думать, ничего уже не изменить.
Назавтра застучали на детинце топоры - ложась венец на венец, начал расти светленький церковный сруб. А у стены, впритык к ней, быстро поднималась маленькая избенка; таскали туда носилками глину и били там печь. Слюдяное оконце заблестело в стене этой избы, стала поскрипывать дубовой пяткой дверь, и внахлест широкими плахами накрылись стропила. Жилье для попа, объясняли кметы, и Рогнеда дивилась малым размерам хатки.
В муравьиной суете, захватившей детинец, встречала Рогнеда и своих женихов; они кланялись ей, но хмуро, вроде бы и с обидой - наверное, рассказал им Добрыня небрежный ее ответ; может, и теряли они на ее отказе какую-то выгоду, оговоренный подарок от князя. Что же им огорчаться, весело подумала Рогнеда, все равно на двоих не разорваться, а так ни одному не обидно, не поссорятся между собой.
Ходили по детинцу, наблюдая работу, греки в рясах. Главенствовал меж ими седой, жилистый, сурового ока отец Кирилл. Два товарища его были намного моложе; одного звали Иона, другого - Симон. Строгостью лица Симон походил на Кирилла, Иона казался весельчаком. Бедевей объяснил Рогнеде, что в Заславле останется попом Симон, и прибыл он сюда с женой, и сам он не грек, а болгарин.
Прошла неделя, церковь покрылась крышею, стал над ней крест, внесли в церковь иконы, потянуло сквозь отворенную дверь кадильным дымком, греки пропели трепетную песнь, крещеная дружина то становилась там на колени, то поднималась, вкопали у церкви столб, повесили на нем медное било, и прозвучал над Заславлем гул свершающейся пугающей перемены… Замолк медный звон, и дружинники обошли посад с приказом сходиться поутру к Свислочи для крещения.
Настало утро. Тихо стало стекаться на берег выгоняемое из дворов заславское жительство. И Рогнеда привела сына на это необходимое для отъезда в Полоцк купанье. Наконец собрали всех; толпа тесно сбилась позади Рогнеды и ждала какой-то муки. Вышел на берег и стал лицом к толпе грек Кирилл в золотом шитых покрывалах. Подняв крест, стал он рассказывать о новом боге. А позади толпы, охватывая ее густым полукругом, стояло киевское воинство, и разбивались слова грека о глухоту настороженных, замкнувшихся душ.
Но вот он сказал:
- Господь Бог наш Иисус Христос крестился, вошед в воды, и по его святому примеру исполнится ваше обращение к лику Господню - ступите в реку и примите христианский крест…
Толпа не рушилась, тишина страха, стыда, скорби зависла над лугом. Как-то нехорошо зашевелились дружинники. "Сейчас сталкивать начнут", - подумала Рогнеда и, подняв Изяслава на руки, первою пошла в воду. До ледяного холода остыла осенняя Свислочь. Изяслав съежился, вскрикнул и охватил мать за шею. "Терпи, сын, терпи", - прошептала Рогнеда. Она шла по вязкому дну, пока вода не подступила к горлу, тогда она обернулась. Толпа сходила в реку и с тихими вздохами брела на глубину. Грек Кирилл пел что-то непонятное, а поодаль, на капище, неподвижно стоял у деревянного идола волхв и взирал на всеобщее отреченье.