- Хоть погоди малость, поживи со мной до весны, дай мне одуматься, с государем переговорить: он же об тебе спрашивал… ты так ему полюбилась… он часто видел тебя в Успенском, как ты молилась там и плакала этими днями. И царевнушка Софья в тебе души не чает: она просила привезти тебя в собор на "пещное действо". Поедем, мое золото, а там подумаем, потолкуем: может… Государь спосылает гонцов в Польшу… может. Бог даст… еще не верно…
Он не договорил, боясь, что зашел слишком далеко. Он сам хорошо понимал, что в доверчивое сердце своей любимицы он забрасывает напрасную надежду; как и все в Москве, он знал, что молодого Ордина-Нащокина уже не воскресить; но ему во что бы то ни стало хотелось подольше удержать дочь от рокового решения… "Молодо-зелено, перегорит, а там еще свежее расцветет", - думалось ему, и он давал понять девушке, что он что-то знает, чего-то - а чего именно, она сама догадается - он ждет, что им-де с царем что-то известно, а что - пусть сама соображает. Он слепо верил во всемогущество молодости и времени: все переживается человеком, всякие душевные раны, даже, по-видимому, смертельные - исцеляет время. Разве он думал, что переживет свою Аннушку, мать этой самой девочки? А пережил. Сколько раз, когда она, такая молоденькая да хрупкенькая, умерла у него на руках и он свез ее в Новодевичий на погост, - сколько раз он пытался наложить на себя руки! Так не попустил: не попустил вот этот невинный ангелочек, вот эта самая Наталенька - вся в мать! Наталенька, что теперь тихо плачет у него на плече. Ее было жаль кинуть одну на белом свете, ее, этого чистого ангелочка, и он остался жить для нее. И смертельная его рана зажила, закрылась с годами, хоть по временам и саднит, - ох, как саднит! Переживет и она свое девичье великое горе, заживет и ее кровавая рана - заживет, Бог милостив.
- Вот ужо повезу тебя, дитятко, на "пещное действо", - говорил он, лаская всхлипывавшую у него на плече девушку. - А там с государем перемолвлюсь о вестях некиих… кубыть, надо надеяться… а Афанасий Лаврентьич (он знал, что девочка понимает, о ком он говорит) - и Афанасий Лаврентьич, кубыть, повеселяе стал малость… Бог милостив, не оставит…
Он чувствовал, как при этих словах у него на груди, под шитою шелками тонкою срачицею, колотилось сердце его девочки.
- А разве послы наши воротились с польского рубежа? - робко спросила она.
- Воротились, дитятко.
- И Афанасий Лаврентьич?
- И он, золото мое… Сказываю тебе - кубыть, веселие маленечко стал… Вестимо, Бог его, горюна, не оставит: добер уже зело человек.
Все это он выдумал. Ничего веселого он не заметил в старике Ордине-Нащокине. Видел он его в Успенском соборе, как тот служил панихиду по сыне и плакал. Вот все, что он заметил. Но ему нужно было во что бы то ни стало удержать дочь на краю пропасти, к которой влекло ее, ее молодое чувство, ее разбитая любовь и отчаяние.
- Все вот гонцов ждут из Польши - позамешкались они, - на что-то намекал он.
- А далеко, батюшка, эта Польша - Аршав-город? - спрашивала девушка, переставая плакать и отирая слезы шелковою ширинкой.
- Варшава, дитятко, а не Аршав, - поправлял он (тогда наши боярышни в гимназиях не учились), - а далеконько-таки, правда, эта Варшава.
- И там все еретички живут, как наша Маришка-безбожница?
- По-нашему оне еретички, милая, а все ж оне христианского закону, токмо латынской, папежской веры.
- Сказывают - все красавицы?
- Не все красавицы, милая, - люди как люди.
Он знал, к чему она гнет; догадывался, что у нее на сердчишке копошилось, но показывал вид, что ни о чем не догадывается.
- А как у них, батюшка, венчаются? С родительского благословения?
- Вестимо, дитятко. Где ж это видано, чтоб без родительского благословения что ни на есть доброе чинилось - упаси Бог! А который человек делает что без родительского благословения, и от того человека сам Господь отвернется.
Мало-помалу девушка успокоилась, и они решили ехать в Успенский собор на "пещное действо".
"Пещное действо" это в древней Руси был особый церковный обряд, не сохранившийся до нашего времени. Он состоял в том, что за несколько дней до праздника Рождества Христова, и обыкновенно в последнее воскресенье, во время заутрени, в церкви, в присутствии патриарха и царя, если служба шла в Успенском соборе, изображалась в лицах, "лицедейно", известная библейская история о трех благочестивых отроках - Анании, Азарии и Мисаиле, посаженных в горящую печь по велению халдейского царя за то, что отроки не хотели поклониться его идолам.
Для этого, по распоряжению соборного ключаря, убирали в соборе большое паникадило, что над амвоном, принимали и самый амвон, а на его место ставили "халдейскую пещь". Это был большой полукруглый шкаф без крыши, на подмостке и с боковым входом. Стены "халдейской пещи" разделены были, по числу отроков, на три части или внутренние стойла, украшенные резьбою, позолотою и приличными "пещному действу" изображениями. Около "пещи" ставились железные "шандалы" с вставленными в них витыми свечами.
"Пещное действо" начиналось обыкновенно с вечерни. Это было нечто вроде увертюры или пролога к самому "действу". Начинали благовестом в большой колокол, и благовест отличался особенной торжественностью: он продолжался целый час. Москва вся спешила на это удивительное зрелище, заменявшее ей и наши театры, и концерты, и наши оперы с оперетками, балеты и феерии. Шествовал на это зрелище и царь с своим семейством и с боярами.
Собственно действующих лиц полагалось шестеро, не считая самого патриарха, сослужащего ему духовенства, поддъяков или иподиаконов и двух хоров певчих: это были- "отроческий учитель", три "отрока" - самые юные и красивые мальчики из детей белого соборного духовенства, и два "халдея".
Когда Прозоровские, отец и дочь, приехали в собор и вошли в храм, "пещное действо" только что начиналось. Царь и царица уже восседали на державном месте, а около "государя" светилось детским любопытством оживленное личико его любимицы, царевны Софьюшки. Она с необыкновенным интересом наблюдала за всем, что происходило в соборе, все видела, все замечала, почти всех знала и поминутно, хотя незаметно, дергала отца то за рукав, то за полу одежды, и передавала ему свои наблюдения, замечания, или спрашивала о чем-либо.
Когда вошли Прозоровские, она, "непоседа-царевна", не преминула толкнуть отца. Царь заметил Прозоровских и ласково поглядел на бледное, задумчивое, но прелестное личико княжны. Она заметила, заметила и сочувственно остановившийся на ней взгляд юной царевны - и слабый румянец окрасил ее матовые, нежные щечки.
Собор горел тысячами огней, которые, отражаясь в золотых и серебряных окладах икон, на лампадах и паникадилах, наконец - на золотых и парчовых ризах духовенства, превращали храм в какое-то волшебное святилище. "Пещь", освещаемая громадными витыми свечами в массивных "шандалах", смотрела чем-то зловещим.
Вдруг весь собор охватило какое-то трепетное волнение: все как бы вздрогнули и, оглядываясь ко входу в трапезу, чего-то ожидали.
Это начиналось шествие - начало "действа". Это шествовал сам святитель, блюститель патриаршего престола, ростовский митрополит Иона (патриарх Никон, после неудачной попытки 19 декабря воротить свое значение, предавался в этот час буйному негодованию в своем Воскресенском монастыре). Впереди святителя шествовали "отроки" с зажженными свечами. Они были одеты в белые стихари, и юные, розовые личики их осенялись блестящими венцами: что-то было в высшей степени умилительное в этих полудетских венчанных головках.
По бокам "отроков" шли "халдеи" в своих "халдейских одеждах": они были в шлемах, с огромными трубками, в которые была вложена "плавучая трава", со свечами и пальмовыми ветками.
Процессия двигалась дальше по собору между двух сплошных стен зрителей, напутствуемая тысячами горящих любопытством, тревогой и умилением глаз.
Князь Прозоровский украдкой наблюдал за дочерью. Он видел, что глаза ее блестят, нежные щечки рдеют румянцем. Она была вся зрение. Он глянул на державное место - на царицу, на юную царевну. И у них на лицах такое же оживление и восторг.