Запорожцы стали собираться в путь. Мнимые нищие сняли с себя лохмотья и надели казацкое одеяние, которое вместе с оружием и "ратищами" - длинные пики - спрятано было в кустах. Тотчас же были и кони оседланы.
- Так скажи же теперь нам, человече, как тебя зовут? - спросил старший запорожец. - Надо ж тебя по имени величать.
- Зовут меня Воином, - отвечал пленник.
- Воин! вот чудное имя! - удивились запорожцы.
- Вот имячко дали эти москали! Чудной народ. Мы знаем в святцах только одного Ивана Воина. А по батюшке как тебя звать?
- Мой батюшка Афанасий.
- А прозвище?
- Ордин-Нащокин.
- Не слыхали такого. Ну, да все равно: батько кошевой, может, и знает. Ну, теперь на-конь, братцы. Да только вот что, Остапе, - обратился старший запорожец к тому, который оставался при лошадях, - мы, брат, этого воина несли на руках, а ты его повези теперь на коне, потому - у нас четвертого коня не припасено для него.
- Добре! - отвечал тот. - Пускай хлопцы подумают, что я везу бранку - красавицу ляшку. Ну, брат Воин, взбирайся на моего коня, да садись позади седла и держись руками за мой "черес".
Воин сделал, что ему велели. Перед ним на седле поместился Остап.
- Что, ловко сидеть? не упадешь? - спросил он пленника.
- Не упаду.
Мальчик "поводатырь" снял свой измятый "бриль" и стал прощаться с запорожцами.
- А, вражий сын! - улыбнулся старший запорожец. - На же тебе злотого.
И он подал мальчику монету. Получив награду, мальчуган, словно лесной мышонок, юркнул в чащу и исчез. Запорожцы двинулись в путь.
XIV. "Опять соловьи!.."
К вечеру этого же дня наши запорожцы вместе с пленником прибыли к войску гетмана, которое расположилось станом у Бужина. В таборе уже пылали костры - то украинские казаки, запорожцы и московские ратные люди варили себе вечернюю кашу.
Завидев приближающихся всадников, запорожцы узнали в них своих товарищей и уже издали махали им шапками.
- Э! да они везут кого-то: верно, языка захватили.
- Вот так молодцы! У бабы пазуху скрадут, как пить дадут - и не услышит.
Те подъехали ближе и стали здороваться.
- Что, паны-братцы, языка везете? - спрашивали их.
- Языка-то языка, да только язык уж очень мудреный, - был ответ.
- А что - не говорит собачий сын? перцу ждет?
- Нет, язык-то у него московский, а не лядский.
- Так не тот черевик баба надела?
- Нет, тот, да уж очень дорогой, кажется.
Все окружили приехавших и с удивлением рассматривали пленника в немецком платье. Вдруг раздались голоса:
- Старшина едет, братцы! старшина! Вон и пан гетман и батько кошевой сюда едут.
Действительно, вдоль табора ехала группа всадников, наближаясь к тому месту, где остановились наши запорожцы с пленником. Последние сошли с коней в ожидании гетмана и кошевого. Те подъехали и заметили новоприбывших.
- С чем, братцы, прибыли? - спросил Брюховецкий, остановив коня.
- Языка, ясновельможный пане гетмане, у Чарнецкого скрали, - отвечал старший запорожец.
- Спасибо, молодцы! - улыбнулся гетман.
- Да только, ваша ясновельможность, человек он сумнительный, - пояснил запорожец, - говорит, что он из московского государства, а через волохов простовал до Киева.
Брюховецкий пристально посмотрел на молодого человека. Благородная наружность пленника, красивые черты лица, нежные, незагрубелые руки, кроткий, задумчивый взгляд, в котором сквозила затаенная грусть, - все это разом бросилось в глаза гетману и возбудило его любопытство.
- Ты кто будешь и откуда? - ласково спросил он молодого человека.
- Ясновельможный гетман! - с дрожью в голосе отвечал казацкий пленник. - Я сын думного дворянина московского, Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина.
Гетман выразил на своем лице глубочайшее удивление.
- Ты сын Ордина-Нащокина, любимца его царского пресветлого величества! - воскликнул он.
- Истину говорю, ясновельможный гетман, я сын его, Воин.
- Но как же ты находился в польском стане?
- Я возвращался из Рима и Венеции через Мультянскую землю. Я не хотел возвращаться чрез Варшаву, опасаючись того, что случилось: в Волощине я узнал, что войска твоей ясновельможности и его царского пресветлого величества привернули в покорность московскому государю все городы сей половины Малыя России, бывшие под коруною польскою, и я Подольскою землею направился сюда - намерение мое было достигнуть Киева; но, к моему несчастию, я попал в руки польских жолнеров и стал пленником Чарнецкого. Не ведаю, ясновельможный гетман, как сие совершилось, но Богу угодно было, чтобы нынешнею ночью меня выкрали из польского стана, и я благодарю моего Создателя, что он привел видеть мне особу твоей ясновельможности.
Гетман внимательно слушал его и задумался.
- А какою видимостью ты подкрепишь показание свое, что ты несумнительно сын Ордина-Нащокина? - спросил он. - Есть у тебя наказ, память из Приказа?
- Нет, ясновельможный гетман…
Молодой человек остановился и не знал, что сказать далее.
- Как же нам верить твоим речам? - продолжал гетман. - Тебя здесь никто не знает.
- Ясновельможный гетман! - быстро заговорил вдруг пленник. - Есть ли здесь у тебя в войске твои посланцы, которых в прошлом, во 143 году я видел в Москве, в столовой избе, на отпуске у великого государя, - то я узнаю их.
- А кто были имянно мои посланцы? - спросил гетман.
- Гарасим да Павел, ясновельможный гетман, - отвечал допрашиваемый.
Брюховецкий переглянулся с кошевым Серком.
- Разве и ты был тогда в столовой избе? - спросил он снова своего пленника.
- Да, ясновельможный гетман, был; меня великий государь тоже жаловал к руке.
- Жаловал к руке! тебя! - дивился гетман.
- Меня, ясновельможный гетман, точно жаловал; великий государь посылал меня на рубеж к отцу, в Андрусово, с его государевым указом, в гонцах.
- Но как же ты очутился в Риме? - спросил Брюховецкий.
Вопрошаемый замялся. Гетман настойчиво повторил вопрос.
- Прости, ясновельможный гетман, - сказал молодой человек, - на твои о сем вопросные слова я не смею отвечать: на оные я отвечу токмо великому государю и моему родителю, когда буду на Москве.
Гетман не настаивал. Он думал, что тут кроется государственная тайна - дело его царского пресветлого величества.
Во время этого допроса вся казацкая старшина полукругом обступила гетмана. Он оглянулся и окинул всех быстрым взором. Среди войсковой старшины он заметил и своих бывших посланцев к царю Алексею Михайловичу - Гарасима Яковенка, он же и "Гараська-бугай", Павла Абраменка и Михаилу Брейка.
Он опять обратился к своему пленнику.
- Посмотри, - сказал он, - не опознаешь ли ты среди казацкой старшины кого-либо из тех моих посланцев, что ты видал в прошлом году на Москве, в столовой государевой избе?
Тот стал пристально всматриваться во всех. Взор его остановился на Брейке.
- Вот его милость был тогда в столовой избе и жалован к руке, - сказал он, указывая на Брейка.
- Правда, - подтвердил тот. - Як у око влипив!
- Еще тогда его милость упал и великого государя насмешил, - пояснил пленник.
- Овва! про се б можно було й помовчать, - пробурчал великан, застыдившись, - кинь об четырех ногах, и то спотыкается.
В задних рядах послышался смех. Улыбнулись и Брюховецкий, и Серко.
Скоро опознан был и другой великан - "Гараська-бугай". Опознан был и Павло Абраменко.
Убедившись в правдивости речей своего пленника и считая вполне достоверным, что молодой человек - действительно сын знаменитого царского любимца и, следовательно, сама по себе особа важная, гетман приказал Гарасиму Яковенку провести его в гетманский шатер, а сам отправился дальше вдоль казацкого стана, чтобы сделать на ночь необходимые распоряжения.
Думал ли молодой Ордин-Нащокин, что из Рима и Венеции он попадет в казацкий стан и притом таким необычайным способом?
Ему вдруг почему-то припомнилась последняя ночь, проведенная им в Москве, и тот вечер, когда, как и теперь, так громко заливался соловей. Впрочем, всякий раз теперь, когда он слышал пение соловья, этот роковой вечер вставал перед ним со всеми его мучительными подробностями - и томительной болью ныло его сердце. Тогда ему казалось, что девушка недостаточно любила его; но теперь?.. А если она нашла другого суженого? Ужели напрасно он выносил в течение года и более в душе своей тоску, как преступник цепи?
И вчера ночью, когда он, в польском стане, лежал в палатке Яна Собеского и не мог спать, и вчера так же пел соловей, напоминая ему мучительный, последний вечер пребывания его в Москве. Душа его жаждала молитвы - и он молился, по временам обращая молитвенный взор к далеким звездам, мерцавшим на темном небе, - и вдруг его схватили…
Не божественный ли это Промысел, ведущий его к спасению, к счастью?
Он так был поглощен своими мыслями и так взволнован, что почти не слыхал, что говорил ему его спутник, как он вспоминал о своем пребывании в Москве в качестве гетманского посланца, как на прощанье царь жаловал их к руке и как упал Брейко.