Гости все замечательные. Не один из них оставил след в истории Польши и Южной Руси. Высокий, совсем еще молодой сухой блондин с холодными серыми глазами - это князь Иеремия Корибут-Вишневецкий, один из богатейших и родовитейших вельмож Южной Руси, владелец необозримых майонтков и иных богатств на правой и левой стороне Днепра, гордый и древностью рода, и своими огромными связями. Он уже давно ополячился, давно проникнулся обаятельной культурой Запада, но он терпит веру предков - православие, но не по убеждению, не по влечениям сердца, а так себе, по привычке, по панской традиции, да и потому еще, что мать его, Раида, дочь молдавского господаря Могилы, не любила бритых ксендзов, а охотнее беседовала о спасении души с волосатыми и бородатыми попами и монахами греческой, хлопской веры, вроде хоть бы вот этого корявого и загорелого шленды, что заговорил о Ное и его винных погребах...
Этот шленда смотрит не то монахом, не то попом, не то запорожцем, хотя без чуба - такое на нем странное одеяние и большущие чеботищи с подковами. В желтых глазах его и на тонких губах постоянно играет как будто насмешливая или недоверчивая улыбка. Это - Мелетий Смотрицкий, ученейший из всех хохлов и злейший враг отцов иезуитов. Он много читал, многому учился, много писал, в особенности против унии. Политически-богословский памфлет его "Вирши на отступников" наделал много шуму во всей Южной России и Польше и создал ему много врагов. Но Мелетий - этот корявый шленда - чувствовал свою силу: долго побродив в Европе в качестве учителя одного литовского паныча вельможи, наслушавшись ученейших профессоров лучших европейских университетов, этот хохол боролся с своими врагами не как неуч, а во всеоружии тогдашней учености. Не раз он схватывался, на веселых диспутах у старого князя Острожского, с знаменитым польским Демосфеном - Петром Скаргою и всегда, по выражению старого князя, выбивал у него либо зуб, либо ребро, хотя и сам иногда отступал с максимум подбитыми глазами. Теперь этот шленда наделал нового шума своим памфлетом "Плач восточной церкви", выпустив его в свет под псевдонимом Феофила Орфолога, и княгиня Раида, в восторге от этого "Плача", приглашала учить и воспитывать своего сынка Иеремию не ученого иезуита, не шаркающего патера, а именно этого корявого шленду, как называл его в шутку князь Иеремия.
Тот из гостей князя Януша, которому показалось, что от бутылки со старым венгржином пахнет могильной затхлостью, юноша с черными глазами и южным типом - это почти державный юноша, сын бывшего молдавского господаря Могилы, Петр Могила. Он учился в Париже, в коллегии, а после потери отцом его, господарем Симеоном, престола Молдавии и Валахии, юный господарич должен был искать убежища в Польше и теперь состоял в войсках приютившей его республики. Вот его-то двоюродная сестра Раида и была женою князя Михаила Вишневецкого и поклонницею волосатого Орфолога.
Другой юноша, белокурый и бледный, похвалившийся, что в его наследственных погребах есть меды, сохранившиеся от времен королевы Ядвиги, и вызвавший замечание о винных погребах праотца Ноя, был Замойский, сын знаменитого Томаша Замойского, богатейший жених во всей Короне Польской, в Литве и Южной Руси.
Наконец, пан бискуп в дорогой фиолетовой сутане, чистенький, бритый, с белыми изящными руками и дорогими манжетами - это Иосафат Кунцевич, "новый апостол Литвы", надежда Рима и католической Польши и в то же время враг корявого и волосатого Мелетия Смотрицкого.
Когда Мелетий спросил, не осталось ли у кого-либо из панов хоть одной бутылки того вина, которым упился Ной, Кунцевич вскинул на него своими ласковыми лисьими глазами и, подняв брови, словно в порыве благочестия, сказал:
- А это пану Орфологу лучше знать.
- Почему, пане бискупе? - улыбнулся князь Януш.
- Потому, ясновельможный ксенже, что ключи от погреба Ноя находились у них.
- У кого, у них?
- У пана Хама, праотца схизматиков [Схизмат - еретик, раскольник]. Злая шутка пана бискупа рассмешила панов.
- Слово гонору! Пан бискуп правду говорит! Правда! Правда! - одобряли гости. Мелетий молча улыбался. Все на него смотрели, как бы ожидая ответа.
- А я еще больше скажу, панове, - отвечал он на обращенные к нему взгляды, - мы, хамы, выпили все старое вино своих праотцов и теперь пьем токмо горилку.
- Браво! Браво! - одобрял пан хозяин.
- А я боюсь, панове, - сказал серьезно юный Могила, - как бы они, эти хамы, выпив свою горилку, не вздумали потом забраться и в ваши погреба. А на то похоже...
- Пан господарчик неправо говорит, - вмешался пан бискуп, - хамам у вельможных панов не жизнь, а рай.
- О, не желал бы я пану бискупу такого рая! - горячо возразил юный Могила.
- Разве вы забыли, что пишет вам, панам бискупам и всему панству, Иоанн из Вишни? Не вы ли, говорит он, забираете у бедных подданных из оборы коней, волов, овец, тянете с них денежные дани, дани пота и труда, обдираете их до живого, обнажаете, мучите, томите, гоните летом и зимою в непогодное время на комяги [Комяка - паром, плот] и шкуты, а сами, точно идолы, сидите на одном месте, и если случится перенести сей труп на другое место, то переносите его бесскорбно на колысках, как будто и с места не трогаясь!
Юный Могила, забывши, где он и с кем, говорил точно с кафедры, обращаясь больше к пану бискупу и воодушевляясь все более и более. На смуглых щеках его выступил румянец, в голосе звучало убеждение. Мелетий Смотрицкий, весь обратившись во внимание, глядел на юношу с восторгом, прочие гости - с удивлением и недоумением. Один князь Януш лукаво улыбался.
- Риторика, пане Могила, монашеская риторика! - пожимал плечами пан бискуп.
- Кто же из хлопского поту делает злотые, пане? Да они бы и воняли...
Гости рассмеялись.
- Не смейтесь, ясновельможные панове! - серьезно сказал Смотрицкий.
- Его милость господарчик говорит святую истину. Только не пани тут винні...
- А хто, пане Орфологу? - спросил хозяин.
- Той, як кажуть, ясновельможний пане ксенже, хто забравсь у очерет та i шелестить.
- А хто в очереті?
- Ватажок, пане ксенже... Недаром поспольство [крестьяне] аки бджоли летять за пороги.
- Пан Мелетиуш говорит правду, панове, - отозвался молчавший до этой минуты князь Вишневецкий, смакуя остатки венгржина в рюмке, - этот мотлох все растет. Хлопы целыми ватагами уходят в Запорожье: там у них появился какой-то отважный ватажок Конашевич-Сагайдачный, и хлопство все больше и больше поднимает голову.
- Пустое, пане ксенже! - беспечно перебил князь Януш.
- Стоит только этому быдлу рога сбить...
- Ну, пан ксенже легко смотрит.
- Легко! Наливайко уж попробовал медного вола...
- Теперь не Наливайком пахнет, пане ксенже... Вон при мне через Киев проехали к этим галганам послы нового московского царя...
- Фе-фе-фе! Московского царя! Какого, пане ксенже? Что в лаптях?
- А хоть бы и в лаптях?
- Ну, это пустое... Царица Марина даст им нашего царя.
- В самом деле, панове, - вмешался вновь в разговор юный Могила, - что слышно о царице Марине и об ее царевиче?