Мордовцев Даниил Лукич - Сагайдачный. Крымская неволя стр 21.

Скоро грохнула пушка, но голос ее был так слаб перед ударившим тотчас громом, что казаки изумились. Между тем вся флотилия, услыхав вестовой выстрел, стала ску­чиваться к атаманской чайке и скоро совсем окружила ее.

- Панове отаманы и все верное товариство! - начал громким голосом Сагайдачный. - Вот сами видите, что бог дает нам роботу дуновением своим божиим... Это встает хуртовина - надо с нею бороться, и милосердный бог нам по­может, ибо мы идем за его святое имя, на ворогов креста господня... Держитесь докупы, чтоб нас по морю не раскида­ло, да держитесь против валов... А воды не бойтесь, - воду шапками козацкими выливайте. Чуете, детки?

- Чуем, батьку! - заревела вся флотилия.

Но другой рев - стихийный - осилил голос горсти храб­рецов.

Началась буря, настоящая буря, неожиданная, внезап­ная, совсем шальная, какая только бывает на юге. Гром, сначала перекатывавшийся из края в край над совсем по­черневшим морем, теперь, казалось, гвоздил тут, над голова­ми казаков, и сверлил обезумевшее море среди сбившейся в кучу флотилии. Молнии, как изломанные раскаленные железные шины, стремительно падая в море, вот тут, у са­мых чаек, скрещиваясь, перерезывая одна другую, слепили глаза. Дождь хлестал так, что, казалось, само море опрокинулось и захлестывало собою тучи.

Казаки, привыкшие бороться с этою бешеною стихиею на Днепровских порогах, где так же их утлые чайки низверга­лись с высоты в пропасть, вертясь на вспененной поверх­ности, точно сухие листья, и потом вскакивая на седые буруны водопада, - казаки отчаянно боролись с взбесив­шимся морем и работали все до одного. Рулевой и гребцы смело отбивались от налетавших валов, разрезывая гребни водяных гор и падая в водные же пропасти, чтобы взлетать на седые гривы бушующих по морю чудовищ, а все осталь­ное товариство работало черпаками, ведрами, шапками, выливая затоплявшую их воду... Удары грома, скрип и треск дерева - весел, рулей, чердаков, снастей, гул и кло­котанье моря, свист ветра, ободряющие крики старых ка­заков - все это сливалось в один невообразимый концерт, в какую-то адскую музыку, от которой и у самых мужест­венных волосы шевелились у корней...

Но буря, видимо, осиливала. У несчастных гребцов руки отказывались служить. Некоторые весла вырвало из осла­бевших ладоней и унесло в море, другие расщепало в куски. Вода в чайках все прибывала - сначала по щиколотки, потом все выше и выше..

- Господи! Погибаем! - послышались отчаянные сто­ны.

- Милосердный боже, помоги!

- Удержи хляби твои, отче вседержителю! Покарай меня одного! - упав на колени и подняв руки к грозному небу, молился Олексий Попович.

- Я один грешный!

- Братцы! Панове! Исповедаемся богу милосердно­му! - слышались голоса с разных сторон вместе с ревом бури.

- Исповедуй нас, батьку! - кричали с других чаек.

- Исповедуй, отамане! Потопаем!

Сагайдачный слышал эти отчаянные вопли. Он видел, что мужество начинает оставлять его храброе войско и что если оно покорится этому роковому моменту, то все погибло. Надо было во что бы то ни стало поддержать дух поте­рявших надежду и энергию. Зная хорошо привычки моря, он знал также, что эта нежданно-негаданно налетевшая на них бешеная буря так же неожиданно должна и стихнуть. Вот-вот скоро стихнет... Он это знал, он это видел по уда­ляющимся змейкам молнии, по более медленным ударам грома. Но надо выдержать этот последний момент - надо поддержать упадавший дух товариства... Он хорошо знаком был также с предрассудками людей, с которыми прожил полвека: это были дети, верившие сказкам... Он видел, что всем им в этот отчаянный момент вспоминалась дума о буре на Черном море, дума, распеваемая кобзарями по всей Украине и принимаемая всеми с глубокою верою, точно евангелие... И он решился действовать сообразно указаниям думы, тем более, что и казаки требовали исповеди, требо­вали того, о чем вещала дума - и он решился пожертво­вать одним человеком для спасения всего войска...

Мгновенно решившись, он взошел на чердак и, держась за балясину, громко, подлинными словами думы, провозгла­сил:

- Панове братия мои и детки! Слушайте! Может, кто меж вами великий грех за собою имеет, что злая хуртовина на нас налегает, судна наши потопляет... Исповедайтеся, панове, милосердному богу, Черному морю, и всему войску днепровскому, и мне, отаману кошевому! Пускай тот, кто наиболее грехов за собою знает, в Черном море один по­топает, войска козацкого не загубляет!

Многие упали на колени и подняли руки к небу.

- Я грешен! Я наибольше грехов знаю! - слышалось с разных сторон.

В этот момент выступил Олексий Попович. Он был бле­ден, мокрые волосы падали ему на лицо, по щекам текли слезы. Честный по природе, но горячий, несдержанный, он был жертвою своего порывистого сердца. Он сделался пьяницей, буяном, со всеми ссорился; но он и легко мирил­ся и берег в себе честное сердце, что чаще приходится встре­чать у пьяниц, чем у непьющих...

Он решился пожертвовать собой, и пожертвовать так, как указывает та же знакомая всем дума.

- Братия! Панове! - громко воскликнул он. - Я тот грешник великий - меня карайте... Добре вы, братия, учи­ните, червонною китайкою мне очи завяжите, до шеи бе­лый камень прицепите, карбачем пришибите, в Черном мо­ре утопите... Пусть я один погибаю, войска козацкого не загубляю...

С изумлением, страхом и жалостью глядели на него то­варищи, не замечая, что буря и без того утихает, гром удаляется все дальше и дальше, ливень перестает...

Выступил усатый Карпо, что победил тура: он был приятель Олексия Поповича.

- Как же, Олексий, - сказал он тоже словами думы, - ты святое письмо в руки берешь, читаешь, нас, простых людей, на все доброе наставляешь, как же ты за собою наи­больший грех знаешь?

Попович глянул на него и грустно покачал головой.

- Э! - сказал он.

- Как я из города Пирятина, брате, выезжал, опрощения с отцом и с матерью не брал, и на свое­го старшего брата великий грех покладал, и близких со­седей хлеба-соли безвинно лишал, детей малых, вдов старых стременем в груди толкал, против церкви, дому божьего, проезжал, шапки с себя не снимал. За то, панове, великий грех за собою знаю и теперь погибаю. Не есть это, панове, по Черному морю буря бушует, а есть это отцовская и мате­рина молитва меня карает.

Все слушали его с глубочайшим вниманием, серьезно, благоговейно, словно бы это была проповедь в церкви, чтение святого письма. Один Сагайдачный, видя, что буря почти совсем стихла и опасность для его флотилии совсем миновала, прятал улыбку под седыми усами и решился до­вести до конца это - ставшее теперь комедийным - дейст­во. Но он уже не хотел губить человека, а поступить только сообразно народному предрассудку: бросить в пасть разъ­яренного моря несколько капель человеческой крови.

- Панове, братия и дети, - громко сказал он, - добре вы дбайте, Олексия Поповича на чердак выводите, у правой руки палец-мизинец отрубите, христианской крови в Черное море впустите... Как будет Черное море кровь христианскую пожирать, то будет на Черном море супротивная буря ути­хать.

- Смотрите, панове, уже и тихо стало! - неожиданно воскликнул Грицко, только что пришедший в себя.

- Ай-ай, и вправду тихо.

- Слава тебе, господи, слава милосердному богу!

- Ведите, ведите Поповича! Рубите ему палец! - кри­чали другие.

Олексий Попович сам взошел на чердак, перекрестился на все четыре стороны и положил мизинец правой руки на перекладину балясины... Тут же стоял и Небаба... Он вынул из ножен саблю, обтер ее мокрою золою и перекрестился.

- Боже помогай - рраз!

И кончик пальца свалился с балясины, стукнулся о борт и упал в море. Закапала в море и кровь казацкая.

Все перекрестились. Перекрестился и Олексий Попович и окровавил свое бледное лицо.

Буря между тем совсем улеглась. Глянул на это улегшееся море и Олексий Попович - и лицо его совсем просветлело.

- А прочитай нам святого письма, Олексий, - загово­рили некоторые, совсем повеселевшие, - а мы послушаем да помолимся, поблагодарим бога за спасение.

Попович достал свою толстую книжицу, которая была совсем мокра, развернул мокрые страницы, поискал чего-то и остановился.

- Разве вот это, - сказал он, - послание апостола Павла к Тимофею - о почитании старших.

- Да Тимофея ж, Тимофея! - отозвались некоторые.

Чтец откашлялся, перекрестился и начал все еще дро­жащим голосом:

- "Чадо Тимофие! Старцу не твори пакости, но утешай яко же отца, юноши - яко же братию, старицы - яко же матери..."

- А вот и солнышко! Солнышко! - радостно закричал дурный Хома и прервал чтение.

XIII

Несколько дней уже находились казацкие чайки в откры­том море. После бури погода установилась прекрасная, ти­хая, и казаки успели обогнуть весь западный берег Кры­ма, держась в таком от него расстоянии, что земля изда­ли представлялась восходящим над морем продолговатым облачком, - и теперь очутились против южного берега. За все это время они нигде не встречали в море ни турецких кораблей и галер, ни крымских судов, а если и замечали по­дозрительный предмет, то, исследовав своими дальнозорки­ми глазами, по какому направлению двигался этот предмет, они брали в сторону и исчезали в туманной дали.