Мордовцев Даниил Лукич - Сагайдачный. Крымская неволя стр 18.

X

После объявления Сагайдачным, вслед за последним его избранием в кошевые атаманы, морского похода, прошло более недели в приготовлениях. Приготовления эти были не особенно сложные: приводились в окончательный порядок чайки, конопатились поплотнее, смолились и оснащались канатами, причалками, якорями - из железа и просто из булыжника с положенными накрест деревянными лапами; изготовлялись запасные веревки, весла и "правила"; чи­нилась и штопалась рваная одежда - штаны, сорочки, шап­ки, кожухи, чеботы и пояса - череса для татарских и ту­рецких будущих золотых; пеклись хлебы, резались на су­хари и сушились по горнам и просто на пологах и конских попонах; запасались в дорогу и предметы роскоши - ци­буля, чеснок, соль, "тютюн", сушеная тарань и лещ, нали­вались бочонки, баклаги и "барила" доброю водкою - го­рилкою, оковитою. Войсковой грамотей, "письменник" Олексий Попович, отчаянный "пройдисвіт" [Пройдысвит - бездельник, бродяга, мошенник] из киевских бурсаков, захватил в дорогу и святое письмо.

Необыкновенно трогательно было по своей простоте и детской наивности выступление в поход и собственно на­путственное молебствие, которое, за неимением в Сечи попа и церкви, как-то особенно по-казацки отмахал Олексий Попович. Некоторым казакам захотелось помолиться перед выступлением в грозную, далекую, неведомую дорогу; а как молиться - они не знали... "Бог його зна, що воно таке там піп чита, коли у дорогу напутствуе, - говорили иные из них, видевшие иногда в Киеве напутственные молебны, - про якогось-то там Пилипа-мурила та про царицю якусь Кандакію, а до чого ся цариця - бог його знае..."

И вот, когда все курени, все войско Запорожское высыпа­ло на берег к чайкам и когда гребцы заняли уже свои места, а все остальное товариство толпилось то вокруг своих хоругвей, "корогов", то у чаек, внимание всех было привлечено появлением на гетманской чайке Олексия Поповича с кни­гою в руках. Он был без шапки. Всегда дерзкая, забубён­ная, постоянно поднятая кверху голова его теперь была смиренно наклонена над книгою. Полуденный теплый вете­рок играл его черным чубом и хоругвями, которые тихо по­скрипывали... Берег на целую версту был усыпан казаками, как огород цветами.

Олексий Попович, подняв глаза на атаманскую хоругвь, перекрестился. Как бы по волшебному мановению все войско сняло шапки.

- Олексій Попович святе письмо читае! - прошло по рядам. - Слухайте, братці!

"Ангел же Господень рече к Филиппу, глаголя: возстани, иди на полудне, на путь, сходящий от Иерусалима в Газу, - и той бе пуст..."

Громко раздавалось по воде и по всему берегу внятное, внушительное чтение Олексия Поповича. Казаки слушали его напряженно, едва дыша... Они слушали сердцем и детскою, верующею мыслью, слушали не Олексия Попови­ча, этого подчас пьяного "гульвісу", этого задорного "розбишаку" и отчаянного "пройдисвіта", не дававшего, где это было можно (только не в Сечи), спуску ни дивчатам, ни молодицам, а слушали они своим чистым сердцем святое письмо. Лица казаков были серьезны, внимательны, тем более серьезны, чем менее понимали они читаемое, это та­инственное святое письмо, которого они сами не умели чи­тать. Их чубами на наклоненных задумчивых головах играл полуденный ветерок.

Голос чтеца крепчал все более и более - он сам увлекал­ся, выкрикивая церковные слова с украинским акцентом, превращая "ять" в "и" , а "и" в "еры" , в "ы" , что особенно было по душе слушателям. Эти непонятные для них слова - этот мурин, этот евнух и какая-то цари­ца - все это входило в душу слушателей таким же непонят­ным, таинственным, но тем более умиляющим сердце. Кто-то куда-то едет на колеснице, читает пророка Исайю... А тут и дух, и Пилип, и рече... И они, казаки, куда-то едут - да­леко-далеко... И под голос чтеца, под звуки этого святого письма каждому вспоминается либо родная хата с вербою, либо "старенька мати", вся поглощенная горем разлуки, ли­бо "дівчина коло криниці", прощающаяся с казаком, а слезы текут по побледневшим щекам да в криницу кап-кап-кап...

- Смотрите, смотрите! - раздались вдруг голоса.

- Козаки бугая ведут!

- Да то не бугай же! Разве тебе повылазило?

- Да бугай же и есть, чертов сын!

- Не бугай, иродове цуценя! То сам тур! Разве не ви­дишь - бородою трясет?

- Да тур же, братцы, тур и есть, вот внезапия так внезапия!

Действительно, глазам молящихся казаков представилась невиданная внезапия. На том берегу Днепра, как раз против берега, усыпанного казаками, какие-то два - не то казаки, не то просто "хлопцы" - вели на веревке живого тура, который упирался и сердито мотал головой. Разве же это не чудо, не внезапия! Живого черта за рога тащат! Да разве же это видано! Два хлопчика живого тура ведут, а он ло­мается, как свинья на веревке... Это какие-нибудь чары...

Хлопцы, ведущие тура, машут шапками, зовут...

- Да это, может, татары, чертовы сыны, глаза отводят...

- Какие татары! В наших штанах...

- Да глаза ж отводят - характерники, может...

- Мы им отведем...

Некоторые из казаков бросились в стоявшую у берега большую рыбацкую лодку, схватили весла и, лавируя между чайками, птицей понеслись к тому берегу, где проявилась эта внезапия. Скоро лодка пристала, казаки выскочили из нее, подбежали к чуду... Разводят руками, дивуются... Те, что привели чудо на аркане, снимают шапки, здоро­ваются с казаками...

Видят казаки с этого берега еще большее диво: тур на­чинает плясать и брыкаться... Слышно, как там казаки, глядя на пляшущего тура, смеются - за животы берутся...

- Что оно такое, сто копанок чертей! - не вытерпел Филон Небаба.

- Да то ученый тур! Может, москали, как медведя, научили его танцевать...

- Эге! Научишь бабу козаком быть!

Скоро увидели, что все - и приехавшие в лодке казаки, и приведшие тура, и сам тур - сошли к Днепру и сели в лодку... Видно, как тур стоит в лодке и бородою трясет...

- Вот чертова проява! И не диво ж!

- А рога какие, братцы! Вот рога!

- От-такие! А хвостище!

- А борода точно у козла. Цапиная борода...

- Где козлу до такой! Точно у доброго москаля...

Между тем лодка пристала к этому берегу, и из нее вместе с казаками и двумя неизвестными молодцами вышел сам тур, крутя головою и потрясая бородою... Его так и обсыпали кругом запорожцы...

Но в этот момент из него выскочил... казак, запорожец.

- Пугу! Пугу! - запугал он пугачем.

- Козак с Лугу!

- Ай, да это ж Карпо!

- Да Карпо ж Колокузни, чертов сын! Вот выдумал!

Из тура выскочил и другой молодец, знакомый наш Грицко, что возил патера Загайлу в таратайке... Тур, то есть его шкура, никем не поддерживаемая, повалилась на землю.

- Карпо! Карпуха, братику! Здоров був, братику! - начались приветствия со всех сторон и расспросы.

- Откуда? Как? Как бог принес? Сам убил этого чертяку? Что паны-ляхи? Что ксендзы?

- Ксендзы на хлопцах ездят...

- Как на хлопцах?

- Да вот я и коней панских привел... Они возили на себе Загайлу... Это Грицко, это Юхим, это друкарь, Федор Безридный - козаками будут...

В этот момент на валу прогремела вестовая пушка, и белый дымок ее понесло туда, к Украине... Другой белый дымок взвился с другой стороны вала, и снова грянул вы­стрел... И этот дымок понесло к Украине, пока не развеяло его в голубом воздухе... И третий дымок, третий выстрел...

Почти каждый из казаков глянул на хоругви и пере­крестился. Лица стали серьезные.

Как пчелы в свои ульи, сыпнули казаки каждый к своему куренному значку, к своей чайке, где молодые гребцы, каза­ки-молодики, пробовали ловкость и удобство своих весел.

- А как же хлопцы? - спросили Карпа другие казаки, указывая на его молодых товарищей, которые стояли как бы растерянные, пораженные никогда невиданным прежде зре­лищем отправления Запорожского войска в поход.

- Хлопцы со мною, - отвечал Карпо.

- Да у них нет ничего.

- Добудут в море да за морем - еще какие жупаны до­будут!

- А этого черта - тура?

- И он с нами поедет - в нашей чайке... Берите его, хлопцы, да гайда до човна!

Днепр запенился от нескольких сот весел, которыми гребцы бороздили его голубую поверхность. Выступало в поход более полусотни чаек, из которых на каждой было по пятидесяти и по шестидесяти казаков вместе с гребцами. Крик и говор стоял невообразимый: гребцы сталкивались веслами, перебранивались, слышались окрики рулевых... Ка­заки размещались по местам, закуривали трубки... С бе­рега махали шапками те из казаков, которые оставались сте­речь Сечь, пасти войсковые табуны, ловить и сушить на зиму рыбу...

- Берегите, братики, моего Лысуна!

- Стригунца, братцы, моего доглядайте!

Это последние заботы казаков, выступающих в море, последние их, как бы предсмертные, наказы - беречь их любимых боевых коней... А еще кто-то воротится?..

Скоро и "Січ-мати" исчезла из виду. Передовые чайки были уже далеко, точно будто они особенно торопились в далекую, неведомую дорогу. Вся флотилия скользила по воде тихо, бесшумно. Не слышно было ни криков, ни обычных веселых песен. Предстояло дело не шуточное: надо было так осторожно пробраться в море, чтоб "поганые" и не опомнились, как казаки упадут на них "мокрим ряд­ном"...