Мордовцев Даниил Лукич - Сагайдачный. Крымская неволя стр 14.

- Нет, это черти, а не люди - именно, в воду канули!

- Да они, пане, потонули наверное.

- Нельзя же не захлебнуться: столько времени под водою!

- Этих проклятых схизматиков ни огонь, ни вода не берет!

- А! Вон одного коня поймали - ведут...

- Как он бьется!.. Точно бешеный, далибуг, беше­ный...

В это время в воде, в том месте, где недавно выскочила сухая камышинка, что-то забарахталось, зашлепало водой...

Показалась рука, голова... Собаки залаяли и кинулись в воду.

- Видал, пан? Там что-то из воды показалось...

- Рука... голова... волосы...

- Где пан видел?

- Вон там, где Огар ищет.

Но там ничего опять не видно было: руки и волосы исчез­ли под водой... Собака вертелась на том месте и выла.

- Надо, пане, поискать там.

- Разденься, Яцек, пощупай там саблей.

Один жолнер разделся и побрел в воду, держа перед собой саблю. Вдруг он споткнулся на что-то и в испуге бро­сился назад...

- Езус, Мария, там что-то лежит мягкое...

- Ну, тащи из воды - увидим.

- Как же, пане?.. Оно... может, оно...

- Тащи, собачий сын, а то палашом покормлю!

Яцек, бормоча молитву, побрел снова, нагнулся, нащупал что-то и потащил. Скоро из воды показалась штанина синих шаровар, сапог...

- Тащи, Яцек, тащи!

Показались руки, бледное лицо с закрытыми глазами... Это был Федор Безридный. Собаки обнюхивали его и выли. Все приблизились к утопленнику, который лежал на бере­гу головой к воде, разметавши руки.

- А! Это друкарь из княжеской друкарни... Утонул, бедный хам!..

- Не бегай... Туда схизматику и дорога...

VIII

Уверившись, что "схизматики" потонули, чем сами себя достойно наказали, и бросивши безжизненное тело Федора Безридного на потраву зверю и птице, отряд городовых казаков, предводительствуемый легковерными панками, от­правился в другую сторону разыскивать беглых хлопов, а главное, чтобы поймать панских коней, за которых так досталось благородным спинам дворовой шляхты.

Когда отряд скрылся из вида, камыш в одном месте за­шевелился и из воды показался сначала красный, весь на­мокший верх казацкой шапки, а затем и усатое лицо запо­рожца. Сечевик, оглядевшись кругом и не видя своих пресле­дователей, характерно свистнул, выражая этим свистом и удивление, и презрение.

- Фью, фью-фью! Удрали, крутивусы!..

Увидав на берегу бедного друкаря, он быстро выполз из воды, таща за собою мокрую тяжелую переметную суму и длинное ратище копья.

- Хлопцы! Хлопцы! Будет вам воду пить! - окликнул товарищей.

В разных местах показались из воды головы - лица блед­ные, посиневшие. Запорожец бросился к друкарю и начал его сильно трясти, приподняв с земли.

- Захлебнулся хлопец, да, может, очнется...

И Грицко, и Юхим вышли из воды. Они дрожали всем телом.

- Утонул? - спрашивали они с боязнью.

- Как он сюда попал?

- Полно распытывать! Берите за ноги - потрясем его!

Друкаря начали трясти. Мало-помалу посиневшее лицо начало принимать более живой цвет.

- Трясите, хорошенько трясите! Он немножко теплый.

Вскоре у утопленника хлынула вода ртом и носом.

- Будет! Оживает.

Его положили на траву. Несчастный открыл глаза.

- Холодно! - было его первым словом.

- Добре! Зараз будет тепло.

- Запорожец метнулся к суме, достал оттуда баклажок с водкой и серебряный коря­чок.

- Оковитонько! Матушка родная! Вызволяй!

- Он на­полнил корячок и поднес его друкарю, став на колени.

- По­садите его, хлопцы, поднимите!

Друкаря приподняли. Зубы его стучали, как в лихорадке. Запорожец приставил корячок к его посиневшим губам.

- Пей, хлопче, пей разом до дна.

Друкарь с трудом выпил, закашлялся. Лицо его стало оживать, краска заиграла на щеках.

- Добре, друкарю, зараз встанешь! - успокаивал его запорожец.

Он налил себе и опрокинул под мокрые усы. Налил то­варищам, и те опрокинули.

- Добре!.. Выпьем, братцы, по другой! Вонзимо копие в душу!

Вонзили еще по разу - и все ожили. Друкарь сидел на траве и глядел кругом посоловевшими глазами: он, по-ви­димому, не помнил ничего, что с ним было.

- Как это ты, друкарю, вылез из воды? - спросил за­порожец.

- Не знаю, - отвечал тот, качая головой.

- Должно быть, воды перепил, - заметил Грицко, - и я, матери ей лихо, много пил и чуть не лопнул... Еще спа­сибо, что тарани шибко наелся, так и в воде пить хотелось.

- А меня чортов рак за ухо ущипнул, я чуть не крик­нул, - пояснил Юхим.

Запорожец по привычке полез было в карман, вытащил оттуда кисет и трубку, чтоб после долгого сиденья под водою и после двух чарок водки затянуться, да увидав, что и с ки­сета вода течет, и в трубке вода, и трут мокрый, и сам он весь мокрый, как мышь, - так и ухватил себя за чуб.

- А, стонадцать коп чертей с горохом! О, чтоб вас, чертовых крутивусов, черти редькою по пятницам били! Чтоб ваши матери ежей родили против шерсти! Чтоб вам подавиться дохлою мерзлою собакою, чтоб она у вас в пога­ном брюхе и таяла, и лаяла!

Выругавшись вдоволь и облегчив этим хоть немножко казацкую душу, он тотчас же сорвал несколько широких листов лопуха, разложил их на солнце, высыпал на них под­моченный тютюн, вздел на сухой сук орешника кусок мок­рого трута, потом повесил на кусты мокрую же шапку, снял сапоги, штаны, сорочку, все это развесил на солнце и остался в таком виде, в каком поп отец Данило вынул его когда-то из купели.

- Раздевайтесь, хлопцы! - скомандовал он. - Теперь и так тепло.

Товарищи последовали его примеру. Друкарь после вод­ки смотрел совсем молодцом. Из переметной сумы вынули намокший хлеб, вяленую, тоже намокшую, рыбу и стали все это сушить на солнце, которое не ленилось исполнять возложенные на него ка­заками обязанности: оно пекло так, как только оно в состоя­нии печь в степях Южной России. Молодые беглецы, допекаемые жаром и чтобы сократить время, стали купаться в той самой речке, в которой они не­давно прятались от погони. Теперь, наученные недавним опытом, они выдумали очень полезную для их целей игру, которую и назвали "очеретянкою". Игра состояла в том, что, вырезав себе опять такие камышинки, с помощью ко­торых им удалось спастись от преследователей, они по жре­бию прятались в воде; тот, кому выпадал жребий "ховаться", брал камышинку в рот и нырял с нею в воду, а товарищи должны были следить за ним на поверхности реки и замечать, где покажется из-под воды кончик камышинки.

Солнце между тем делало свое дело. Развешенное платье беглецов было им достаточно высушено, тютюн подсох так­же порядочно, труту возвратилась его воспламенительная способность, и запорожец, одевшись молодцом, распустив свои широкие, как запорожская воля, шаровары и закурив люльку, казался совсем счастливым.

- Ну, хлопцы, теперь в дорогу, в ходку! - сказал он, поглядывая на солнце.

- Солнышко еще высоко, до вечера не мало степи пройдем, а вечером отпочинем час-другой да вновь в ходку на всю ночь.

Отойдя от места стоянки небольшое пространство, запо­рожец взошел на ближайший курган, осмотрел степь своими зоркими привычными глазами на несколько верст кругом и, убедившись, что степь свободна от польских разведчиков, велел рушать дальше. Степь становилась все пустыннее и казалась необозримее и диче. Они перерезали знаменитый Черный шлях, которым не решались идти из опасения встретиться с польскими гон­цами, часто ездившими в Крым, либо с купеческими кара­ванами, конвоируемыми вооруженною стражею. Наши бег­лецы шли по правую сторону Черного шляха, местами, по-видимому, очень хорошо знакомыми запорожцу.

- Вот кабы кони у нас не бежали, то-то б хорошо бы­ло! - сожалел Грицко, таща на себе суму с баклагой.

- Эге! Коли б кони, то и Фома с Еремою умели б ез­дить! - процедил запорожец, сося трубочку.

- А что, поймали их ляхи? - интересовался Юхим.

- Эге! Ловила баба воду решетом, - пояснил запоро­жец.

- Я им такого терну дал, что они, поди, и теперь ле­тают по степи, коли не дали дуба.

Под вечер беглецы остановились в небольшой балке, не­далеко от Черного шляха, где, как это известно было запо­рожцу, можно было найти криницу с холодною ключевою водою. Молодцы подкрепились пищею, напились холодной воды и легли спать в этой самой балке, в густой траве, где их не легко было найти.

Встали они с восходом месяца и снова продолжали путь.