VI
В то время, когда вельможные паны прохлаждались в палаце князя Януша Острожского, рассуждая о своих панских делах, под горою, на выезде из Острога, на дворе зажиточного острожского обывателя Омелька, по прозванию Дряп-Киця, тоже в "холодку", под "повіткою", сидели хлопы и тоже толковали о своих хлопских делах. Обширный двор был заставлен разными принадлежностями хозяйства: плуг с опрокинутым кверху ралом и одним колесом без обода, чумацкие возы с малеванными ярмами, толстые, из цельного вяза, колеса, "мазниці" с дегтем, вилы и грабли, поставленные рядышком вдоль плетня, - все это занимало заднюю часть двора, где рылись в соломе куры с цыплятами, хрюкала свинья с многочисленным семейством, а петух, гордо выступая и поглядывая то одним, то другим глазом на небо, остерегал по временам свою семью особым криком от реявших в воздухе коршунов. Передняя половина двора, ближе к хате, выбеленной и расписанной у окон и "призьби" - завалинки желтою глиною, занята "вишневим садочком", в котором ярко пестреют пышные цветы мака, "горицвіт", васильки, нагидки, желтый дрок и желтые же махровые шапки "соняшника". От ворот направо расположены "комори", сараи, "стайт" с колесом, вздетым на шест: на этом колесе чернеется огромное гнездо аиста, из которого выглядывают длинноносые с длинными шеями бусолята, в ожидании матери, шагающей по ту сторону Горыни в высокой прибрежной траве. В сараи и из-под сараев с писком снуют ласточки и воробьи, которые ловко хватают всякую играющую на солнце козявку и "комашню" и тащат к своим крикливым и прожорливым детям. А за ними, прикрываясь зеленью клоповника и калачиков, устилающих кое-где двор, зорко следит серый с белою грудкою кот, которого можно было бы принять совсем за мертвого, если б иногда не сверкали из-за зелени его фосфорические глаза и не шевелился кончик предательского хвоста.
В стороне от всего этого, в тени, бросаемой навесом или "повіткою", под которою сидел сам Омелько с семьею и некоторыми из соседей, лежал, вытянув передние лапы, друг дома - лохматый Рябко, умнейший пес, про которого Омелько говаривал, бывало, гостям: "Такий розумний собака, такий розумний, тілько що "оченаша" не знае". Рябко, постукивая своим косматым, усеянным репьями, хвостом по земле, казалось, внимательно слушал, что говорилось под поветью, и выражал на своем собачьем лице живую радость, когда Омелько говорил что-либо, как ему казалось, веселое.
А Омелько, седой, с седыми, подрезанными у верхней губы усами, старик, - подрезанными затем, чтобы они, "гаспидські вуса", ему, "Омелькові-шевцеві", не мешали брать в зубы дратву [Крученая просмоленная или навощенная нитка для шитья обуви, кожевенных изделий], Омелько, сидя под поветью на маленьком трехногом "дзиглике" и постукивая шилом об сапог и колодку, лежавшие у него на коленях, тачал "козацький чобіт" и с оживлением разглагольствовал, допекая, по-видимому, одного высокого, с бледным, испитым лицом парня, сидевшего верхом на оглобле.
- И какого ж беса вы там друкуете в вашей друкарне? - допытывался Омелько, продевая дратву в прокол, сделанный шилом.
- Да книжки, дядьку, друкуем, - отвечал, улыбаясь, парень.
- Какие там книжки?
- Всякие, дядьку.
- Овва! Вот сказал! Всякие! Книга - это не чебот. Вот я - так всякие чеботы тачаю - и козацкие, здоровенные, и детские, маленькие: все оно будет чебот. А книги, небого, гай-гай! Бывает книга добрая, православная, бывает и поганая, католическая. Вот что.
- "Вертоград словесный" друкуем...
- Ну, коли "Вертоград", то это что-нибудь доброе.
- Да еще "Лестницу духовную".
Несколько в стороне от этих собеседников перед сложенным из четырех кирпичей маленьким горном сидел молодой усач. Он держал над огнем большую железную ложку с деревянной ручкой: это он растапливал свинец в ложке для литья пуль. На коленях у усача лежала формочка для пуль - нечто вроде обрубленных ножниц, и тут же стояла миска с водою, в которой должны были охлаждаться пули. Накалив железную ложку и растопив свинец, он стал наливать его в формочку, предварительно перекрестившись. Послышался всплеск воды в миске - то пуля упала в воду.
- Первая пуля во имя отца! - торжественно проговорил усач.
- Аминь! - подтвердил Омелько, моргнув усом.
Молодой парень, говоривший о том, какие они книги печатают в Острожской типографии, подошел к усачу, чтобы посмотреть на литье пуль. Подошел и заинтересованный этим делом Рябко и, махая хвостом, стал обнюхивать миску.
- Вторая пуля во имя сына! - продолжал усач.
- Еще аминь! - подтвердил Омелько.
- Третья пуля во имя духа святого!
Усач перебрал всех известных ему святых - и "богородицю", и "покрову" особо, и "святую п'ятницю", и "Миколу", и "Івана-головосіка", и "святого Юрка", - и всем им отлил по пуле.
- А добрые пули? - спросил молодой парень, выловив из воды одну пулю и рассматривая ее.
- Добрые, брат, такие добрые, что в самое око будут бить, - улыбнулся усач.
- Еще бы! И свинец добрый! - тоже улыбнулся парень.
- Свинец ученый, письменный.
- Как письменный? - удивился Омелько, вынимая изо рта дратву.
- Да письменный же, дядьку, - загадочно улыбался парень, - этим свинцом польские книги друковали.
Парень вынул из кармана несколько черных полосок и показал их на ладони старому Омельку. То были типографские литеры. Молодой высокий парень, которого звали Федьком, состоял наборщиком в знаменитой тогда типографии князей Острожских, в Остроге, - в типографии, издания которой, в особенности церковные книги, ценятся в настоящее время очень дорого. Федько, который, как хлоп, был наборщиком поневоле, по приказу старого князя, бравшего из Острожской школы в свою типографию всякого, кого его ясновельможности угодно было взять, не чувствовал никакой склонности к типографскому делу. Сидеть или большею частью стоять перед ящичками с литерами в мрачной тюрьме, какою казалась типография, с утра до ночи щелкать противными литерами и в это время думать о живом лесе, о поле, о воле, о казакованье и вследствие этого по рассеянности хватать не ту литеру, какую следовало, вместо "буки" ставить "како", и вместо "како" - "ижицу", и за это получать "ляпаса" или уходранку, а то и кием в спину от исправщика или от пана ревизора - всего этого было слишком достаточно, чтобы возненавидеть чертову друкарню. Федько мечтал о Запорожье, а тут набирай "Духовный вертоград" либо "Лестницу до раю". Ему опротивели эти "вертограды" и "лестницы", но всего более опротивели литеры. И вот он стал потихоньку таскать их из типографии и давать казакам на литье пуль. Но Федько действовал в этом случае с разбором: он не трогал своих, славянских литер, которыми печатались церковнославянские книги, - Федько бессознательно явился сторонником кириллицы, - а таскал он проклятую латиницу да лядщину - шрифты латинский и польский, и употреблял их на казацкое дело.
Таким образом, по странному сцеплению идей и обстоятельств, типография - орудие иезуитской пропаганды в Южной Руси - стала орудием и совершенно противной ей идеи - орудием казацкой независимости: иезуитская книга, напечатанная в Острожской типографии, побивала народность и веру Украины; а казацкая пуля, вылитая из латинско-польского шрифта той же типографии, разрушала не только возведенное иезуитами здание окатоличения южнорусского народа, но и самое государство, приютившее этих разбойников церкви Христовой.
- Что ж это такое? - удивлялся старый Омелько, вертя меж пальцами черненькую пластинку.
- Да литера ж, дядьку, - отвечал Федько.
- Какая мат-тери ей - литера? Вот этот воробьиный глазок?
- Нет, дядьку, не воробьиный глазок, а литера "о", "- о н". Рябко неожиданно вдруг залаял и бросился к воротам.
- Цуцу! Рябко! - послышалось за воротами.
Пес радостно замотал хвостом и сунулся в подворотню.
- Кого бог дает? - глянул к воротам Омелько.
Глянула по тому же направлению и его старшая внучка и вся "почервоніла": собачье чутье и девичье сердце угадали, кто шел...
Отворилась калитка, и во двор вошли два знакомых уже нам молодца - те, которые были запряжены в таратайку патера Загайлы и из которых один ржал жеребцом, а другой предупреждал патера, что брыкаться будет.
- Ги-ги-ги-ги! - вдруг заржал один из пришедших, коренастый, красивый парубок с серыми веселыми глазами, и заржал так хорошо, что даже Рябко удивился и хотел было залаять, но одумался, понял, что человек дурачится, и еще неистовее замотал хвостом.
- Ги-ги-ги-ги! - продолжал веселый парубок.
- Тю на тебя! Что ты, спятил, что ли? - удивился Омелько.
- Нет, дядьку, я оконячился, - отвечал веселый парубок.
- А, мат-тери твоей!.. Как оконячился?
- Конем стал, дядьку, вот и ржу по-жеребячьи.
- А я брыкаюсь; не подходите ко мне, задом ударю, - сказал и другой парубок, черномазый детина с сросшимися черными бровями.
- Да тю на вас, аспидские дети, - волновался Омелько.
Все приблизились к пришедшим и с удивлением глядели на них. Хорошенькая старшая внучка Омелькова украдкой посматривала на ржущего парубка, и глаза ее вспыхивали нежностью. Старая Омельчиха, подперев щеку рукой, качала старою головою и тоже улыбалась, шепча:
- От дурні - молоді ще, веселі.
Парни рассказали, как было дело. Усатый казак насупился...
- Вот до чего дошло, - тихо бормотал он, - людей крещеных в коней перевертывают... За что же это вас так? - спросил он, помолчав немного.
- Да что в воскресенье до костела не пошли, а пошли в церковь.