2
Атамана ждали с нетерпеньем. Весь Бахмут толпился у деревянной церкви, кроме тех, что засели в кабаке. Даже бабы не шли к ревущей скотине - ждали ясности: жить ли Бахмуту дальше.
- Надобно послать к царю казаков добрых легковою станицею! - кричал горячий казак Стенька Шкворень.
- Надобно послать! За делом и на Москву не велик переезд! - поддержал его Артамон Беляков, успевший за шесть лет вольной жизни оказачиться.
- И не с пустыми бельмами ехать той станице, не рванью, а на добрых конях да с грамотою! - авторитетно высказался Христиан Абакумов, лихой казак, из крещёных калмыков.
- Не выйдет царь! - возразил старик Ременников и будто маслом плеснул в огонь.
- Как это не выйдет? - взбеленился Абакумов. - А не мы ли ему Азов брали? Не мы ли бережём Дикое поле от турка? Не мы ли стеной стоим на пути-прогоне крымцам? Сколько годов татары сидят как мыши? А? То-то!
- Государь не забыл наши дела! - встрял опять Шкворень. - Потому надобно нам от него добра ждать за наши верные службы. Он их не забыл!
- Видать, забыл! - хрипнул кто-то во мраке.
- Хто это там? Зажгите костёр!
На охапку сена накидали плетнёвую ломаную сушь, крикнули кого-то с факелом. Пламя со свистом рвануло вверх. Колыхнуло тени по майдану, потянуло к себе людей со всех концов. Уплотнилась толпа. Загудела казацкая вольница. Кирпично-красные лица. Голые груди в раздёрнутых полах зипунов. И крики. Лязг сабель. И снова крики.
- То не царь, то прибыльщики да бояре волю свою творят!
- Так, должно, и есть: пастухи шалить, а на волка поклёп!
- Они, они, бояре!
- Вестимо, они! Поразвелось начальных людей - сморкнуться некуда!
- Полковника Шидловского пора порубать!
- Порубать этого пса - и снова Бахмуту волю вернуть. Слышите? Порруба-а-ать! - надрывался Шкворень, сжимая левой рукой эфес сабли. - Есть ли на вольной казацкой земле такое поругание ещё? Можно ли нам свои же копи соляные - хлеб наш, копейку нашу, - прибыльщикам отдать?
- Погодь, Шкворень! Может, и оставят наши соляные копани, - усомнился молодой приземистый казак в красной как пламя рубахе.
- А ты, Вокунь, лучше не бай, а только глазами мигай, будто смыслишь! - отрезал Шкворень.
- А то не смыслю! У меня, чай, на солеварне своя сковорода осталась! - ответил Окунь.
- Простись с ней! - крикнули позади.
- Не допусти, боже, исполниться антихристовым помыслам! - вздохнул старый казак Терентий Ременников.
От Крымских ворот прибежали мальчишки, кинулись в толпу, просверлили её головами, а пуще того - криком:
- Зарубил! Зарубил зараз!
- Толком молвите, ворожьи глотки!
Ременников схватил за уши сразу двоих шустрых казачат.
- Да отпусти ты их, Терентий! - раздался голос из-за толпы.
В круг, к самому костру, прошёл невесёлый казак Панька. Голова его, плечи и даже шаровары тоскливо повисли. Это был приписной, не старожилый казак, из беглых, проживший в Бахмуте шесть лет и только ныне принятый на кругу. Его успели полюбить за эти годы, перестали подсмеиваться над его нездешней речью. Панька вышел к самому костру, прищурился на огонь и объявил:
- Истинно молвят робятишки! Я сейчас еду с покосов, а у моста телега. Бабы говорят: эвон-де, покойница турчанка! Глянул - она и есть, токмо живая! Дедко Рябого в свою станицу её повёз, от греха подальше.
- Ох, взгальной казак, этот Рябой! - вздохнул Ременников.
- Едва до смерти не засёк! Шальной! - раздался женский голос.
- Цыц там! - зыкнул Ременпиков. - Кто бабу до круга казацкого допустил? - он снова повернулся. - Это Рябой её за неверность, атаманы-молодцы.
- Такой уж уродилась: муж в дверь, а она - в Тверь!
- Не греши, Панька, - одёрнул Ременников. - Ивашкину бабу изюмские казаки поймали на покосах. Чего уж тут… А жалко: какую бабу из Бахмута отпустили! - покачал седой головой.
- А чего жалеть такую! - осклабился Окунь.
- А ты стой да помалкивай! "Такую"! Отпустить такую бабу - всё одно что бочку мёду в траву вылить! - осерчал Шкворень. - Дурак Рябой. Лучше бы мне эту бабу отдал.
- Ишь, он губы-то размаслил! - ворохнулась толпа. - Этак все бы…
- Ты, Шкворень, молодой казак, тебе баба нужна, - рассудил Ременников, а Панька тут же добавил:
- Вестимо, нужна! А где её взять на Диком поле? Из репки не вырежешь девки, коль на девок урожаю нет! А Рябой, дурак, чуть такую бабу не забил, ладно, наскочил на него казак - унял.
- Какой такой казак? Наш? - спросил Шкворень.
- Не-е… Здоровенный казачина. Глазищи чёрные по кулаку, бородища инеем взялась…
- Голый! Да то Голый Микита из Черкасского путь правит на Айдар! К атаману нашему заглянул, - догадался Ременников. - Дожили, атаманы-молодцы: чужие казаки нам баб отбивают! Стыдуха!
Потупились чубатые. Пригорюнились.
- А ты, Вокунь, женат? - спросил Панька, будто не знал.
- Нет. Бурлак пока…
- Вот тебе бы турчанку-то!
- Только мне не хватало с такой ликоваться! Я лучше в Черкасском городе соль продам да бабу себе куплю!
- Денег накопил? - наклонился к Окуню длинный Панька.
- Накопил! Сказывали мне казаки из Трёхизбянской, будто в Черкасском ныне ясырь хорошая. Куплю себе татарку, а того лучше - турчанку и…
- А выбирать-то умеешь? А то меня возьми!
- Не пролыгайся, Панька, знатным! Без тебя выберу!
- И чего ты с ней делать будешь? - хохотнул кто-то.
- А заберусь в курень и всю зиму не выйду!
- Хорошо, Вокунь. С милой и годок покажется с часок, - уже без смеха сказал Панька.
Приволокли от кабака сломанный стол с тяжёлым подстольем, вворотили в огонь. Шкворень поправил богатую дровину на углях и продолжал начатый разговор:
- Этак бы и каждый купил по ясырке, да где взять двадцать-то рублей? А вот отберут соляные копи наши, тогда и вовсе исхудаем. Кто про нас думу станет думать? Войсковая старши́на? Не-ет, она про нас не подумает, им, старшинам войсковым, царёво жалованье в первы руки идёт, а нам - что останется.
- А ты как думал? - выкрикнул земляк Паньки, Беляков, бежавший из новгородской земли. - Так оно у нас в войске и ведётся: сначала свёкор напьётся, а потом, кто старше в дому - опять ему!
Грянула толпа невесёлым хохотом. Любили они язык Белякова, острей Панькиного был его язык.
- Чего-то Булавина нет, - вздохнул Ременников.
- А ну как побьют их до смерти? - спросил Панька.
- Не накаркай, желтогривый висок! - буркнул Шкворень на рыжего Паньку.
Предположенье, что Булавина могут убить в Изюме, заставило всех притихнуть. Огонь рьяно раздирал резное подстолье могучего дубового стола, порубленного казацкой саблей в хмельном разгуле. После сенокоса на бахмутских казаков накатила тоска, тоска нехорошего ожиданья, с того, видать, и запили они. Многие накинулись на табак, и теперь даже молодые дымят не хуже запорожцев. Вот и сейчас, заметил Ременников, казаки то и дело подкарячиваются боком к костровому жару, выхватывают угли, прикуривают.
Ах, ночка тёмная, ночь осенняя,
Ночь осенняя, ночь последняя…
Ещё тише стало у костра. Все прислушивались, стараясь угадать, кто же это так славно запел в кабаке, но голос только накатил тоску и умолк. Из распахнутых окошек кабака вылетали обрывки громких разговоров, выкрики. Нет, той песне не выжить было там. Её заменила другая, разудалая; и как только поднялась эта песня, узнали и певца.
- То Гришка поёт! Банников! - засветился Окунь радостью.
- Тихо, огарок! - шикнул Шкворень и поставил колено на спину присевшего Окуня.
Эх, пропьемся мы, мазуры,
Промотаемся,
Мы во косточки, во карты
Проиграемся.
На что-то мы, мазурушки,
Надеемся?
Надеемся, мазуры,
На сине море.
Ничем нас сине море
Не потешило,
Злым несчастьем разудалых
Обнадежило.
Нет, не согласны были казаки у костра. Море, да ещё море Евксинское, куда Дон-река течёт, всегда было желанным для казацкого сердца. Сколько хожено по нему предками! Да и они, те, что постарше, пустошили турецкие берега. Ведь не святой дух припёр царьградские ворота и городские турецкие весы в Черкасский город, а казаки. А что дувану было! За семь годов не прожить! А теперь? Теперь закрыл царь море от казаков, боится из-за их набегов ссориться с Портой. Конечно, Порта - немалая сила, вся Европа дрожит перед турецкими янычарами, никого не боятся, кроме казаков.
…Атаман-от говорит,
Как во трубу трубит.
Есаул-от говорит,
Как в свирель играет:
"Уж и полно нам, ребята,
На море стоять,
Разудалыем молодчикам
Разбой держать…"
- От Разина не бывало, - промолвил Ременников.
"…Не пора ли нам, ребята,
Возвратиться в Русь,
Возвратиться в Русь
По матушке по Волге вверх?"
Окунь сбросил со спины колено Шкворня, но не поднялся с земли и смотрел снизу вверх на Терентия Ременникова. Бывал ли этот казак в морских походах, доходил ли до Турции? Своя собственная жизнь казалась Окуню неинтересной, почти пустой. Он не был даже под Азовом - ростом не вышел.
- Эх! Пропади пропадом! - воскликнул Шкворень. - Пойду в кабак! Пойдём, Вокунь! Денег жалко?
- Нету у меня денег… - потупился Окунь.
Не успел Шкворень отойти и с десяток саженей, как набежало мальчишечье племя.