- Госпожа Мириам, - сказал он, - хорошо, что я вас встретил. Я хочу тебя предупредить, чтобы ты не возвращалась сегодня в деревню по дороге; там ты можешь столкнуться с этими разбойниками, присланными первосвященником для ограбления общины. Они все перепились и могут тебя оскорбить или обидеть. Один из них даже ударил меня. - И он хмуро указал на большой синяк на плече.
- Что же нам делать? - спросила Мириам. - Вернуться в Иерихон?
- Нет, они тоже туда направляются. Идите по руслу; через милю будет тропинка, она и выведет вас к деревне. Если пойдёте по ней, то разминётесь с солдатами.
- Разумный совет, - сказала Нехушта. - Пошли, госпожа.
- А ты куда, Халев? - спросила Мириам, заметив, что он не собирается их сопровождать.
- Я? Я спрячусь тут недалеко, среди камней, и, подождав, пока пройдут стражники, поищу гиену, что охотится на наших овец. Я её выследил и, когда вечером она выйдет из своего логова, пристрелю. Вот зачем я взял с собой лук и стрелы.
- Пошли, - поторопила Нехушта, - пошли. Этот парень сам постоит за себя.
- Будь осторожен, Халев, как бы гиена тебя не покусала, - неуверенно произнесла Мириам, но Нехушта схватила её за руку и поволокла прочь. - Странно, - добавила она, обращаясь к Нехуште, - почему Халев выбрал именно этот вечер для охоты?
- Если не ошибаюсь, он охотится за двуногой гиеной, - кратко ответила та. - Один из стражников ударил его, и он хочет смыть это оскорбление кровью.
- Да нет же, Ну. Ты ведь знаешь, мстить нехорошо, грех.
Нехушта передёрнула плечами.
- Халев, возможно, придерживается другого мнения. Мы ещё кое-что увидим.
Они и в самом деле кое-что увидели. Тропа, по которой они возвращались, тянулась вдоль гребня холма, и с его высоты в прозрачном воздухе пустыни они хорошо видели вереницу стражников, гнавших перед собой десятка два мулов, груженных вином, хлебом и другими награбленными ими припасами. Они спустились в сухое русло, которое пересекала дорога, а ещё через минуту-другую послышались их отдалённые крики. Затем они появились на противоположной стороне, бегая и разъезжая взад и вперёд на мулах, будто кого-то искали, а четверо из них несли то ли раненого, то ли убитого товарища.
- Значит, Халев подстрелил всё-таки свою гиену, - со значением сказала Нехушта, - но я ничего не видела, и тебе тоже надо помалкивать. Я не люблю Халева, но этих грабителей я просто ненавижу, тебе же нельзя выдавать своего друга.
Мириам с испуганным видом кивнула головой, и больше они об этом не говорили.
В тот же вечер, когда, наслаждаясь прохладой, они стояли у дверей своего дома, при свете полной луны они увидели, что по дороге приближается Халев; его появление обрадовало Мириам; она опасалась, как бы с ним не случилось какой-нибудь беды. Заметив их, он попросил разрешения войти и через калитку вошёл в их маленький сад.
- Значит, ты всё же стрелял в гиену? - сказала Нехушта. - Убил ты её?
- Откуда ты знаешь? - спросил он, глядя на неё с подозрением.
- Глупо задавать такой вопрос ливийке, которая выросла среди лучников, - сказала она. - Когда мы встретились, у тебя было шесть стрел в колчане, а сейчас их осталось только пять. К тому же ты недавно вощил свой лук, и там, где ты прикладывал стрелу, воск стёрся.
- Да, я стрелял и, кажется, не промахнулся. Во всяком случае, я так и не нашёл стрелу, хотя долго её искал.
- Ты редко промахиваешься. У тебя верный глаз и твёрдая рука. Лишиться одной стрелы - не такая уж большая потеря, тем более что эта стрела отличалась от других и формой наконечника, и двойным оперением: это римская боевая стрела - таких здесь не делают. Если кто-нибудь и найдёт подбитого тобой зверя, ты не получишь его шкуры, неё знают, что ты пользуешься другими стрелами. - И с многозначительной улыбкой Нехушта повернулась и вошла в дом; Халев посмотрел ей вслед, то ли раздосадованный, то ли удивлённый её сметливостью.
- Что она хотела сказать? - спросил он Мириам, как бы рассуждая сам с собой.
- Она полагает, что ты стрелял в человека, а не в зверя, - пояснила Мириам. - Но я знаю, что ты не мог этого сделать, ведь это было бы нарушением закона ессеев.
- Даже закон ессеев позволяет оборонять себя и своё достояние от грабителей, - угрюмо ответил он.
- Да, оборонять себя, если ты подвергся нападению, и своё достояние, если оно у тебя имеется. Но и их вера и моя запрещают мстить за нанесённый тебе удар.
- Я сражался один против многих, - смело возразил он. - Я рисковал своей шкурой и доказал, что я не трус.
- Выходит, там была целая стая этих гиен? - с невинным видом спросила Мириам. - Помнится, ты говорил об одной гиене, которая таскает овец.
- Да, их была целая стая; они забрали всё вино, а тех, кто пробовал им помешать, избили, как бродячих собак.
- Значит, эти гиены пьют вино, как та ручная обезьяна, которую однажды напоили наши мальчишки.
- Зачем ты меня дразнишь? - перебил её Халев. - Ты же знаешь правду. А если не знаешь, то вот она, правда. Один из грабителей огрел меня палкой и обозвал сукиным сыном. Я поклялся свести с ним счёты и свёл: наконечник стрелы, о которой говорила Нехушта, пронзил насквозь его горло и вышел на целую пядь с другой стороны. Они так и не увидели, кто стрелял, так и не увидели меня. Сначала они, вероятно, подумали, что человек просто упал с лошади. Пока они смекнули, что случилось, я был уже далеко, они не могли меня догнать. А теперь пойди расскажи это всем, или пусть расскажет Нехушта, которая меня ненавидит, чтобы меня схватили и подвергли пыткам палачи первосвященника или же распяли бы римляне.
- Ни Нехушта, ни я не видели, что случилось, и не только не станем доносить на тебя, но даже и не осуждаем, ведь ты же был оскорблён этими грубыми негодяями. Но ты сказал, Халев, что хотел нас предостеречь, мне грустно знать, что у тебя была другая цель - убить человека.
- Неправда, - запальчиво возразил юноша. - Я хотел сперва предостеречь вас, а потом уже убить гиену. Первая моя забота была о вас, и, пока вы не оказались в безопасности, в безопасности был и мой враг. Ты хорошо это знаешь, Мириам.
- Откуда я могу знать? Боюсь, что для тебя, Халев, месть важнее дружбы.
- Может быть, потому, что у бедного, без единого гроша сироты, выращенного благотворителями, так мало друзей. Но, Мириам, месть для меня не важнее, чем... любовь.
- Любовь? - пробормотала она, краснея до корней волос и отступая назад. - Что ты хочешь сказать, Халев?
- Только то, что говорю, ни меньше, ни больше, - хмуро проронил он. - Я уже совершил сегодня одно преступление, почему бы мне не совершить второе и не сказать госпоже Мириам, Царице ессеев, что я её люблю, хотя она меня и не любит... пока...
- Это безумие, - запинаясь, проговорила она.
- Согласен. Безумие поразило меня в первый же день, как я тебя увидел; мы ещё только-только научились тогда говорить; и оно, это безумие, покинет меня лишь перед тем, как мой голос навсегда замолкнет. Послушай, Мириам, не считай мои слова словами несмышлёного ещё отрока; всей своей жизнью я докажу тебе, что они сама правда. И тебе придётся считаться с моей любовью. Ты меня не любишь, поэтому, даже если бы я имел такую возможность, я не стану навязывать тебе свою любовь, но предупреждаю тебя, не полюби кого-нибудь другого, тогда одному из нас, ему или мне, несдобровать. Клянусь! - Он привлёк её к себе, поцеловал в лоб и отпустил, сказав: - Не бойся. Я целую тебя без твоего согласия в первый и последний раз. А если ты всё же боишься, расскажи обо всём совету ессеев и Нехуште: она отомстит за тебя.
- Халев, - воскликнула она, в гневе топнув ногой. - Халев, ты куда более дурной человек, чем я думала, и... - как бы про себя добавила, - более великий.
- Да, - ответил он перед тем, как уйти, - пожалуй, ты права: я более дурной человек, чем ты думала, - и более великий. И я люблю тебя, Мириам, как никто никогда не будет тебя любить. Прощай.
Глава VII
МАРК
В ту ночь, нарушив покой молящихся и постящихся кураторов, возвратился начальник ограбившего их отряда; он в сильных выражениях заявил им, что один из стражников убит кем-то из ессеев. Они спросили, когда и как; тот ответил, что стражник был поражён стрелой в высохшем русле реки по дороге в Иерихон; убийца, к сожалению, бежал. Ессеи сказали, что и на разбойников, бывает, нападают разбойники, и попросили показать им стрелу. Стрела оказалась римская, точно такая же, какие были у стражников в колчанах. Ессеи не преминули указать на это обстоятельство, затем, рассерженные неосновательными, по их мнению, обвинениями, прогнали его вместе с эскортом, заявив, что он может жаловаться на них, ограбленных, своему первосвященнику Анану, а если хотят, то и ещё более отъявленному вору - римскому прокуратору Альбину.
Начальник так и поступил, после чего ессеям приказали прислать несколько их старейшин к Альбину и ответить на предъявляемые им обвинения. Они отправили брата Итиэля и двух других, которые дожидались три месяца, пока их соизволят хотя бы выслушать. Наконец их вызвали и после короткого, в несколько минут разбирательства слушание дела отложили за его незначительностью. В тот же вечер Итиэль был уведомлен посредником, что, если они уплатят Альбину круглую сумму денег, дело будет тут же прекращено. Ессеи, однако, отказались принять это предложение, противоречащее их принципам, заявив, что не требуют ничего, кроме справедливости, а за неё они не намерены платить деньгами. Говоря всё это, они, естественно, не знали, что смертельная стрела была послана рукой одного из их неофитов - Халева.