В сборник избранной прозы крупнейшего современного писателя Франции входят его исторический роман "Страстная неделя" и рассказы разных лет, начиная с книги 20-годов "Вольнодумство", рассказы из сборника, создававшегося во время фашистской оккупации в годы второй мировой войны, "Неволя и величие французов", новеллы 60-х годов, а также вставная новелла из романа "Гибель всерьез".
Все произведения, вошедшие в настоящий однотомник, вышли на языке оригинала до 1974 года.
Содержание:
Вступительная статья 1
Страстная неделя - Роман 5
Рассказы 155
Примечания 192
Луи Арагон
Избранное
Вступительная статья
Когда в небе вспыхивает радуга, цветовые полосы у основания четко разграничены, а на вершине краски сливаются в один золотисто-изумрудный тон, вобравший в себя все богатство гаммы. Нередко и в творчестве бывает так: сначала эстетические поиски художника принимают формы контрастные, на первый взгляд даже несовместимые, а потом, в пору расцвета, торжествует удивительное единство многообразия. После бескомпромиссно спорящих друг с другом поэтических книг "Беспрерывное движение" (1924) и "Красный фронт" (1931), Арагон (1897–1982) поразил своих современников гармоничной художественной цельностью стихов "Нож в сердце", "Глаза Эльзы". А эпические полотна "Коммунисты" и "Страстная неделя" естественно соединили идейно-стилевые потоки, которые в "Базельских колоколах" и "Пассажирах империала" текли как бы параллельно, едва соприкасаясь. Своеобразие завершающего периода творчества Арагона - новое разграничение разных творческих манер; это легко обнаружить, читая новеллы, опубликованные писателем в шестидесятые годы.
Как же складывалось на протяжении шестидесяти лет это щедрое единство многообразия? Каковы опоры многоцветной арагоновской радуги?
Наверное, первый импульс целостности - единство Арагона-поэта и Арагона-прозаика. Лирической страстностью дышит любая строка Арагона - поэта и романиста, рассказчика и публициста, литературного критика и оратора. Мне памятна первая моя встреча с писателем зимним днем 1953 года. В одной из аудиторий Московского университета царило необычное оживление: то ли научная дискуссия, то ли радостная встреча друзей. Ни председательствующего, ни чинных рядов, а разговор шел серьезный - о поэзии и ответственности поэта, о лирике интимной и политической. Студенты таким плотным кольцом окружили стол, за которым сидели Эльза Триоле и Арагон, что гостей совсем не было видно. В вопросах, летевших с задних рядов, звучала тревога (расслышат ли?). Но Арагону удавалось схватывать каждую реплику, он охотно отвечал, вступал в спор, сам спрашивал, шутил. Его радовал интерес к французской культуре, ему нравилась отчаянная смелость, с какой говорило на его родном языке, не особенно стесняясь ошибок, юное племя неугомонных. Тогда Арагон пленил всех азартом увлеченности и даром превращать в поэзию самые "скучные" литературоведческие дефиниции.
Поэт par excellence , Арагон в равной степени хорошо знаком нашему советскому читателю и как автор романов. Может быть, это единственный в литературе XX века художественный феномен, когда опыт писателя одинаково авторитетен и для развития романных жанров, и для развития мировой поэзии.
У самых истоков Арагон сразу и поэт, и прозаик: повесть "Анисе, или Панорама" (1921) вслед за стихотворным сборником "Фейерверк" (1920); знаменитый "Парижский крестьянин" (1926) одновременно с поэтической книгой "Беспрерывное движение". "Анисе", цикл рассказов "Вольнодумство" (1924), "Трактат о стиле" (1928) - настоящая лирическая проза, ритмически организованная, изобилующая метафорами, включающая множество фрагментов, которые можно было бы назвать стихотворениями в прозе. Произведения, публиковавшиеся на протяжении тех лет, когда Арагон возглавлял вместе с Бретоном, Элюаром, Супо группу сюрреалистов, претендовавших на "запись мысли без контроля разума, без всякой эстетической или нравственной цели", содержат и заумь, программные для сюрреализма псевдоэффекты, и стихи, сохраняющие значение до сей поры. Конечно, в первых книгах много чисто игровых каламбуров и темных метафор, но уважением к слову, заботой о его смысловой нагрузке предопределено появление в них и произведений иного качества. Строфы "Гоби-28" или, например, "Поэмы, кричащей среди развалин" по-настоящему трагичны; в них - драма одинокого человека, который не может приспособиться к цинизму обычного буржуа, измеряющего радость предстоящего дня количеством хрустящих купюр в бумажнике, презирающего любую романтику чувств.
По новеллистическим миниатюрам книги "Вольнодумство", отобранным для настоящего тома, читатель познакомится с той частью сюрреалистической прозы Арагона, которая предвещает уже ломку сюрреалистической системы. Как и в поэзии, здесь есть неожиданные сочетания странноватых реалий, неправдоподобие той или иной ситуации оттенено предельным правдоподобием бытовых деталей, язвительная критика буржуазной рутины использует "черный юмор" и многое другое. Но вопреки сюрреализму здесь появляется психологически очерченный человеческий характер и определенное остранение, взгляд на сюрреалистические "излишества" со стороны. Это очевидно, например, в новелле "Когда все кончено" - своеобразной пародии на "деятельную летаргию" (по выражению В. Маяковского) юных нигилистов, переживающих, как им представляется, "одно из величайших в истории интеллектуальных потрясений…". В одной из новелл Арагон впервые произносит слова, которые скоро обретут для него принципиальный смысл: в "безжизненной вселенной" он пытается прозреть "реальный мир".
Такое название - "Реальный мир" - дает писатель своему романическому циклу, начатому в 30-е годы, когда Арагон вступил уже в Коммунистическую партию (1927) и привез из путешествия по Советскому Союзу (1930) уверенность, что обновление мира связано с социализмом. В послесловии ко второй книге цикла Арагон пояснил: "Я решил дать своим книгам общее заглавие: в память о долгих спорах с самим собой, в память о туманных книгах, созданных мною ранее, я назову их "Реальный мир"".
В 1934 году издательством "Деноэль" выпущены в свет "Базельские колокола", а два года спустя - "Богатые кварталы". "Пассажиры империала" завершались тревожным августом 1939 года, когда Арагон, редактор запрещенной правительством "Се суар", был вынужден скрываться у друзей в посольстве Чили. Дописав последнюю часть "Пассажиров", он направил рукопись одновременно в редакцию журнала "Нувель ревю франсез" и своему американскому издателю Ханне Джозефсон. В 1941 году роман появился в США под названием "Когда век был молод". Со значительными купюрами, сделанными немецкой цензурой, этот роман увидел свет и на родине, во Франции, в 1942 году, но сразу же был конфискован. Во время оккупации, в подполье, писатель приступает к работе над следующей книгой своего цикла - романом "Орельен", вышедшим после Освобождения, в 1944 году. Первые листки, которым суждено было стать зачином завершающего романа цикла - "Коммунисты", - легли в походный чемоданчик Арагона осенью 1941 года: очерковые наброски о территориальных рабочих полках, куда собирали "неблагонадежных", об отступлении армии, об эвакуации Парижа.
В "Реальном мире" перед читателем проходят десятилетия, приведшие к первой мировой войне. Скандальная панамская афера, Франция приступает к кровопролитному покорению Северной Африки. Третью республику лихорадит дело Дрейфуса, лидеры реакции вынуждены менять тактику: наступление на демократические свободы ведется под флагом радикальных и социалистических лозунгов. Первая мировая война угрожала героям "Реального мира", вторая мировая - его читателям. В 1934 году исполнилось двадцать лет с начала первой мировой войны. О кровавых уроках напомнили трудящимся "Юманите", журналы "Коммюн", "Вандреди", посвятив трагической дате специальные номера. "Юманите" печатала в эти дни на своих полосах "Огонь" Барбюса, редакция газеты подготовила сборник "Двадцать лет спустя". Арагон в одноименной статье писал 6 августа: "В доме повешенного не говорят о веревке. Сие изречение, видно, стало лозунгом фашистской буржуазии в дни двадцатилетней годовщины с начала войны. В тот момент, когда господствующий класс стыдится прошлого и пытается молчанием скрыть правду истории, пролетариат… должен знать сам и рассказывать всем правду о войне, ее зарождении и целях, историю борьбы против войны - до, во время и после кровавой бойни 1914–1918 годов".
Романы 30-х годов отражают сложность взаимоотношений между классами. В центре - судьба интеллигента, бунтующего против нравов буржуазно-мещанской среды. Благодаря ироническому подтексту буржуазной морали постоянно противопоставляется концепция доверия и любви к человеку. Сначала ее воплощает герой-интеллигент - столкновение искреннего, тонко чувствующего индивидуума с черствым, меркантильным обществом было и раньше традиционным сюжетным узлом классического французского романа. Арагон, художник XX столетия, принимая новые этические критерии, решает традиционную проблему иначе. От главы к главе, по мере углубления конфликта интеллигента с обществом, крепнет ощущение, что не такому герою суждено стать выразителем гуманистической морали. Когда измученный непрестанным маскарадом цинизма герой приближается к трагическому выводу: "все лживо и отвратительно в этом мире", он уже перестает воплощать идеал чистоты. Повествование развивается через двухстепенное отрицание: герой-индивидуалист судит окружающее общество, а параллельно в произведении идет суд над этим "судьей", развенчание бунтаря-одиночки.