15
Стачечный комитет и рабочие организации, руководившие митингом в железнодорожном собрании, вынесли решение: идти на улицу; у кого есть оружие, может захватить его с собою, но зря в ход не пускать.
Емельянов, успевший раздобыть револьверы себе и товарищам, стал выбираться сквозь толпу на улицу.
- Надо теперь возвращаться к своим. Как там у них... - сказал он. - Ждут, поди.
- Надо, - согласились остальные. Худой мужик неуверенно возразил:
- А с чем мы... Значит, какие вести? Для этого ведь пошли...
- Вести определенные, - уверенно успокоил его Емельянов. - Стягиваться всем в одно место нужно. По кучкам-то перещелкают, мое поживай.
- Пожалуй, правильно! - пророкотал Потапов. - Только послушается ли товарищ Павел?
- Послушается. Он дисциплину знает.
- Стало быть, отказ... - разочарованно сказал худой мужик. - Набуровили, набуровили, а теперь бросать всю ту работу?..
- Жалко тебе баррикады? - засмеялись Потапов и Емельянов. - Ничего, не скучай, дела будут горячие!
Разговаривая, они проталкивались к выходу. Но у самых дверей образовался затор и выйти на улицу нельзя было. У входа стояли дружинники и пропускали всех медленно, оглядывая проходящих, всматриваясь в лица, кого-то, очевидно, отыскивая. Емельянов узнал знакомого и спросил:
- Контролируешь? Прощупку делаешь?
- Да! - коротко кивнул тот головой. - Смотрим, нет ли чужих.
- А что?
- А то, что у неизвестных, коли оружие оказывается, отымаем... Дня предупреждения провокации... Стой, стой! - встрепенулся дружинник и задержал низенького человека, из-под короткого полушубка которого выглядывали синие, заправленные в голенища сапог штаны. Низенький остановился, оглянулся и с деланным возмущением запротестовал:
- Да ты что, товарищ? Я ж дружинник! Что на самом деле!
- Ладно! - отрывисто кинул дружинник. - Потом скажешь. Пройди-ка вот назад. Товарищи, отведите его наверх!
Задержанного повели вверх. Дружинник посмотрел ему вслед, прищурил глаза и зло сказал:
- Тоже храп! Даже штанов форменных не переодел!..
- Городаш?
- Он самый.
Несколько человек кинулись по лестнице за переодетым полицейским. Но их задержали:
- Не глупите! В комитете разберут.
Потапов засмеялся.
- Выходит, - обратился он к своим спутникам, - наши умнее полиции. Мы-то его благородию очки сумели втереть...
- Наш фарт.
Наконец, они выбрались на улицу. Там выстраивались широкой колонной демонстранты. Базар напротив казался пустынным и безлюдным.
Вынесли знамя и широкое красное полотнище с белыми буквами. Белые буквы дерзко кричали:
- Долой самодержавие!..
Этот безмолвный, но дерзкий крик плаката веселил и радовал. Запретные слова, которые еще совсем недавно появлялись только в напечатанных в подпольных типографиях прокламациях и произносились крадучись и с опаской, теперь вырвались открыто на улицу и громко звучат и их ничем не заглушишь. Так же, как ничем не заглушишь яркие песни, которые стали вспыхивать то здесь, то там в толпе демонстрантов. Песни звучали молодо и свежо, как молодо и свежо было все кругом: и необыкновенная взволнованность, и чувство опасности, и небывалая товарищеская связь совсем чужих друг другу, еще полчаса назад незнакомых людей. Серый октябрьский день светился скупо и буднично, но праздничны были лица и почти беспечны. Не было солнца, но в глазах сиял радостный свет и казалось, что день ярок и солнечнен, что на дворе не хмурая и студеная пора, заковавшая землю морозами, а сияющая, бодрящая весна.
Спутник Емельянова и Потапова разглядывал толпу, читал дерзкую надпись на полотнище, усмехался. В его усмешке были и удивление, и радость, и некоторое недоумение. В эти дни многое волновало и изумляло его. В эти дни раскололась его жизнь: где-то остались позади безнадежность, беспросветное существование и тупая покорность действительности.
- Неужто сковырнем? - спросил он Потапова, указывая на плакат. - Неужель ему хана приходит?
- Самодержавию-то? - переспросил Потапов. - Видишь, действуем!.. - Если не сдадим, так, конечно, сковырнем!..
- Вот и ладно!.. А то податься было некуды. Полное затмление жизни... Наипаче в деревне, крестьянству...
- А рабочим, думаешь, слаще? - вмешался Емельянов.
- Я не говорю... Всем туго. Только крестьянству уже нет. Так сузило, что хоть помирай... Главное, земля...
- Революция возвратит землю трудящимся, - назидательно сказал Потапов. - Рабочим - фабрики, а крестьянам земля!
Из собрания все выходили и выходили. Улица пред трехэтажным домом заполнилась людьми. Над толпою, как невидимые клубы горячего пара, волновался шум. Этот шум мешался с колокольным трезвоном, который не умолкал и о чем-то предупреждал. Но толпа не прислушивалась к нему и была захвачена своим настроением, своим делом. Те, кто стояли поближе к знамени и к плакату, стали выстраиваться в широкую шеренгу. По толпе пробежало:
- Товарищи, постройтесь по восемь в ряд!.. По восемь!
Всколыхнувшись, толпа суетливо стала строиться в ряды.
Емельянов в раздумьи поглядел на красное знамя, на строющуюся, оживленную толпу и нехотя напомнил своим товарищам:
- Все-таки пошли, товарищи, к своей дружине. Время!..
- Придется, - согласились те. - Айда!
Они выбрались из толчеи и стали отходить.
Демонстранты весело строились в ряды по восемь человек.
16
Галя шла и с каждым шагом в голове у нее отдавалась острая боль. Но она превозмогала ее и торопилась продвигаться вперед. Мысль о Павле томила ее. Бегущая в панике толпа, а затем казаки, которые мчались оголтело и опьянев от скачки, от возможности безнаказанно хлестать всех встречных, пустеющие улицы, - все это умножало ее волнение, ее стремление поскорее добраться до брата и, наконец, узнать, что с ним.
Она шла, не оглядываясь, не всматриваясь в окружающее. Ей надо было пройти несколько боковых улиц, свернуть на главную, пересечь ее и там она уже скоро доберется до переулка, в котором забаррикадировалась дружина Павла. Но когда она подходила к главной улице, оттуда донесся до нее невнятный гул. Ее охватила тревога. Она почувствовала новую опасность и замедлила шаги. Чем ближе подходила она к главной улице, тем явственней становился шум. Наконец, она отчетливо различила нестройное пение. Узнала мотив песни, разобрала слова.
"Гимн!.. Поют "Боже царя храни"!.. Значит, черносотенцы вышли все-таки на улицу?"..
Галя вспомнила об угрозах, раздававшихся со стороны черной сотни по адресу забастовщиков, о целом ряде диких выходок черносотенцев, о работе, которая шла в полицейских участках, - и ей стало не по себе. Патриотическая, черносотенная манифестация - это, значит, на улицу выпущены все самые худшие элементы города, это значит озорство, буйство, погром, кровь... Девушка сжала губы и нахмурила брови. Эх, почему она не с дружинниками? Вот сейчас, вот теперь? Она пошла бы разгонять эту чернь, которая наделает чорт знает каких бед, которая мешает народной борьбе, которая ополчается на все светлое... Эх, почему она не там, у дружинников? Почему ей приходится теперь бессильно сжимать кулаки и смотреть на это безобразие?!.
Она прошла еще несколько шагов и остановилась на углу. Отсюда ей видна была главная улица. Вдалеке надвигалась густая толпа. Над толпой поблескивало золото. Толпа шумела. В шуме этом теперь уже терялось и пропадало пение.
Галя ждала, что толпа пройдет мимо нее, но голова манифестации с колыхающимися над нею хоругвями медленно завернулась в боковую улицу за два квартала от того угла, на котором стояла девушка. Галя сообразила: идут к железнодорожному собранию. Она дождалась пока не скрылся за углом последний участник процессии, на глаз подсчитала численность манифестации, огорчилась, что собралось так много народу ("и откуда у них столько людей берется?") и пошла своей дорогой, туда, где что-то происходило с Павлом.
Но ей так и не пришлось дойти до места.
На пустынной улице появился прохожий. Он шел, трусливо оглядываясь и медленно продвигаясь вперед. Завидев девушку, он приостановился, как бы соображая, не бежать ли ему, но всмотрелся и быстро побежал ей навстречу.
- Куда вы, Воробьева? - запыхавшись спросил он. - Куда?
Галя узнала гимназического учителя математики, чудаковатого Андрея Федорыча. Низенький, рыжий, в больших выпуклых очках, за которыми испуганно и всегда недоуменно мигали близорукие глаза, он пользовался какой-то покровительственной любовью у гимназисток.
- Разве можно в такое время на улицу выходить? - с ужасом продолжал он. - Боже сохрани!.. Видите, что делается.
- А вы сами, Андрей Федорыч? - невольно улыбнулась Галя.
- У меня дела! - замахал руками Андрей Федорыч. - Обязательно в магазин надо. Обязательно!..
- Да ведь все магазины закрыты.
- Ну, авось, какой-нибудь торгует... Да пустяки!.. А вы-то зачем?.. Ступайте, ступайте домой!..
Галя покачала головой.
- У меня, Андрей Федорыч, серьезное дело. Я домой не пойду... Мне брата разыскать надо...
- Не пущу! - вдруг освирепел Андрей Федорыч, хватая Галю за рукав. - Безобразие какое!.. Тут казаки скачут, чорт знает что происходит, а она...
- Я с казаками уже повстречалась, - высвобождая рукав из слабых пальцев учителя, успокоила его девушка. - Даже нагайкой меня уж успели хлестнуть...
Андрей Федорыч еще сильнее ухватился за Галю.
- Не пущу!.. Пойдемте ко мне... Я вас к Гликерьи Степановне сведу. И никуда больше не отпущу!.. Никуда!
Маленький человечек смешно подпрыгивал перед девушкой и тянул ее за собою.
- Не пущу!