Вальтер Скотт - Карл Смелый стр 12.

- Целью был, как у нас водится, голубь, привязанный к шесту. Все молодые люди, исключая чужестранца, стреляли в него из своих луков, но не могли попасть. Принеся сюда Бушитольцский лук, я сперва предложила его моим родственникам; но никто из них не хотел его принять, говоря, что если вы, почтенный дядюшка, не в состоянии были натянуть его, то уж им и подавно не сделать этого.

- Они умно говорили, - отвечал Бидерман, - но чужестранец натянул ли лук?

- Натянул, дядюшка, но, написав прежде что-то на бумажке, он положил ее мне в руку.

- И, выстрелив, неужели он попал в цель?

- Сперва он отодвинул шест на сорок сажень дальше, нежели он стоял до этого…

- Странно! - вскричал Бидерман, - это вдвое против обыкновенного расстояния.

- Потом он натянул лук, - продолжала красавица, - и с невероятной быстротой пустил одну за другой три стрелы, которые были заткнуты у него за поясом. Первая расколола шест, вторая рассекла веревку, а третья убила бедного голубя, который взлетел было на воздух.

- Клянусь Святой Эйнзидленской Девой! - вскричал старик с видом величайшего изумления. - Если ваши глаза точно это видели, то до сих пор никому еще не удавалось так стрелять в лесных наших кантонах.

- Я повторяю, - возразил Рудольф Донергугель с явной досадой, - что все это случай, если не обман и не колдовство.

- А ты, Артур, что ты на это скажешь? - спросил его с улыбкой отец. - Случай или искусство были причиной твоего успеха?

- Батюшка! Мне не нужно говорить вам, что я совершил дело очень обыкновенное для английского стрелка, и я говорю так вовсе не затем, чтобы уколоть этого молодого невежду и гордеца, но отвечаю нашему почтенному хозяину и его семейству. Рудольф Донергугель говорит, будто бы я околдовал зрителей или случайно попал в цель. Насчет обмана, вот расколотый шест, порванная веревка и убитая птица: их можно видеть и щупать. А потом, если этой прелестной девице угодно будет развернуть данную мной ей бумажку, то она увидит в ней ясное доказательство, которое вполне удостоверит вас, что еще прежде, чем натянул лук, я назначил себе три цели, в которые имел намерение попасть.

- Покажи эту бумажку, милая племянница, и разреши этим спор.

- Позвольте не делать этого, почтенный хозяин, - сказал Артур, - это плохие стихи, которые могут найти себе извинение только в глазах женщины.

- Позвольте и мне также заметить, - сказал Бидерман, - что написанное для моей племянницы может быть читано и мной.

Он взял бумажку у Анны, которая, отдавая ее, сильно покраснела. Почерк Артура был так красив, что Бидерман с изумлением воскликнул: - Ни один Сен-Галлен-ский писец лучше этого не напишет. Странно, что рука, так искусно владеющая луком, может писать такие красивые буквы! А! да, кажется, еще и стихи! Уж не странствующие ли это певцы, переодетые купцами. - Разгладив бумажку, он прочел следующие строки:

Когда мой верен будет глаз
И попаду, без промаха, с трех раз:
И в шест, и в шнур, и в птицу,
То английский стрелок, любя красу-девицу,
Исполнит что сказал и рад держать заклад!..
Но, думая о ней, я все одно и то же
Твержу: "Красавица! один твой взгляд
Моих трех выстрелов дороже!"

- Славные стихи, дорогой гость, - сказал Бидерман, покачав головой, - ими можно легко вскружить голову молодой девушке. Но не старайтесь извиняться; в вашей стране таков, вероятно, обычай. - И, не разбирая далее содержания двух последних стихов, чтение которых итак привело в замешательство стихотворца и красавицу, к которой они относились, он с важностью прибавил: - Теперь ты должен согласиться, Рудольф, что чужестранец, действительно, уже заранее назначил себе три цели, в которые он и попал.

- Что он попал в них, это так, но какие он употребил для этого средства? Возможно, существуют в мире чары и колдовство.

- Стыдись, стыдись, Рудольф! - сказал Бидерман. - Могут ли досада и зависть управлять таким храбрым человеком, как ты, которому бы должно учить моих сыновей скромности, рассудительности и справедливости так же, как мужеству и ловкости.

Упрек этот заставил Рудольфа покраснеть, но ответить на него он не посмел.

- Продолжайте ваши игры до солнечного заката, дети мои, - сказал Арнольд, - а мы с моим почтенным гостем пойдем прогуляться, так как вечер вполне этому благоприятствует.

- Мне кажется, - сказал Филипсон, - очень приятно было бы пойти осмотреть развалины замка, стоящего у водопада. Это зрелище обладает каким-то меланхолическим величием, примиряющим нас с бедствиями нашего времени; оно красноречиво напоминает нам, что предки наши, будучи, быть может, и умнее и могущественнее нас, тем не менее имели свои заботы и огорчения, подобные тем, от которых и мы страдаем.

- С удовольствием, а дорогой мы поговорим кое о чем таком, с чем не лишне будет познакомиться.

Медленными шагами старики удалились с лужайки, где шум, смех и крики снова начали раздаваться. Артур, успех которого в стрельбе заставил забыть прежние неудачи, снова принял участие в национальных играх швейцарцев и на этот раз заслужил одобрение. Молодые люди, еще недавно над ним подсмеивающиеся, начали считать его человеком, достойным уважения, но Рудольф Донергугель с досадой видел, что имеет соперника в глазах родственников, а может быть, и в глазах прелестной двоюродной сестрицы.

Гордый молодой швейцарец с горькой досадой раздумывал о том, что он подвергся гневу дяди, потерял часть уважения своих товарищей, у которых он до сих пор считался главой, и даже мог ожидать еще более сильных огорчений, и все это, как говорило ему его неспокойное сердце, благодаря чужестранцу-молокососу без имени, без славы, и который не мог перейти с одной скалы на другую без девичьей помощи.

В раздражении он подошел к Артуру, и, делая вид, будто бы разговаривает с ним об играх, которые еще продолжались, он, говоря громко именно об этом предмете, сейчас же вслед за тем обращался к нему шепотом с речами совсем иного содержания. Ударив Артура по плечу, как будто со свойственной горцам искренностью, он сказал ему громко:

- Это стрела Эрнеста пролетела по воздуху подобно соколу, устремившемуся на свою добычу. - И затем, понизив голос, насмешливо проговорил: - Вы, купцы, торгуете перчатками - как вы их продаете?.. Поодиночке или всегда только попарно?..

- Я не продаю перчаток поодиночке, - отвечал Артур, тотчас поняв его и давно уже досадуя на презрительные взгляды, которые Рудольф бросал на него за обедом, равно как и на то, что он приписывал случаю или колдовству успех его в стрельбе. - Я не продаю перчаток поодиночке, сударь, но никогда не отказываюсь меняться ими.

- Я вижу, что вы меня понимаете, - сказал Рудольф. - Смотрите же на играющих, пока я вам буду говорить, чтобы они не стали подозревать того, о чем у нас идет дело. Вы более догадливы, чем я ожидал. Но если мы поменяемся перчатками, то каким образом каждый из нас возвратит себе свою?

- Острием меча, - отвечал Артур.

- В вооружении или как мы теперь стоим?

- Хоть так, как мы стоим, - сказал Артур. - Я ничего не надену, кроме того платья, которое теперь на мне; не возьму никакого оружия, кроме своего меча; и думаю, что этого будет достаточно, господин швейцарец. Назначьте время и место.

- Место будет на дворе старого Гейерштейнского замка, а время - завтра при восхождении солнца. Но за нами следят. Я проиграл свой заклад, господин чужестранец, - прибавил Рудольф громким голосом и с притворным равнодушием, - так как Ульрих бросил палку дальше Эрнеста. Вот моя перчатка в знак того, что я не забуду бутылку вина.

- А вот моя, - сказал Артур, - в залог того, что я охотно разопью ее с вами.

Таким образом, посреди мирных, хотя и шумных забав своих товарищей эти два пылких юноши, отдавшись взаимной ненависти, назначили себе свидание с враждебным намерением.

ГЛАВА V

Стада мычанье, пастушьи рожки,
И берег зеленый тихой реки,
Пляски крестьян, наивная радость
И образ их жизни простой -
Вот в чем я видел жизни всю сладость
И вот что моею было мечтой,
Что взоры манило прелестью чар,
Больше чем роскошь изнеженных бар…
Да! благородный фиала металл
Яду напитка не примет в себя!..

Неизвестный

Оставя молодых людей, занятых играми, Бидерман и старший Филипсон шли рядом, рассуждая о политических отношениях Франции, Англии и Бургундии до тех пор, пока разговор их не переменился при входе на двор старого Гейерштейнского замка, где посреди развалин других зданий возвышалась уединенная и пришедшая в ветхость башня.

- Это был в свое время великолепный крепкий замок, - сказал Филипсон.

- И гордое, могущественное поколение жило в нем. История графов Гейерштейнских восходит к древнейшим временам Гельвеции, и дела их, как говорят, соответствовали знатности их рода. Но всякое земное величие имеет свой конец, и свободные люди попирают теперь ногами развалины этого феодального замка, перед которым рабы принуждены были снимать свои шапки, если не хотели подвергнуться наказанию, как упрямые бунтовщики.

- На стене этой башни, - сказал купец, - я вижу, изображен герб, это, вероятно, герб этой фамилии; он представляет ястреба на скале, отчего, по моему мнению, и происходит имя Гейерштейн.

- Да, это древний девиз этого дома, - отвечал Бидерман, - и как вы вполне верно сказали, он действительно изображает имя замка, которое носили и рыцари, столь долго им владевшие.