Заснула в избе баба, уложив по ребенку на каждую руку. Притулился на укладке Номах.
Хозяйка поднялась, когда он еще спал. Покормила в темноте детей. Грузно переваливаясь, выбралась наружу, очистила окна от снега.
Потом долго и спокойно точила в сенцах большой, как сабля, нож, пробовала подушечкой тонкого пальца остроту лезвия. Пошаркала точилом по блестящему лезвию топора.
Глубоко проваливаясь в снег, добралась до закуты.
Ахалтекинец прянул навстречу ей ушами, отвел глаза от ворвавшегося в дверь яркого света…
Номах проснулся, разбуженный запахом варящегося мяса. Сел на укладке, крякнул от боли в ноге. Ощупал штанину в чешуйках запекшейся крови. Вспомнил, как принимал роды, усмехнулся: "Война всему научит".
Глянул на хозяйку, управлявшуюся возле печи, бледную, но собранную и сосредоточенную.
- Что, мать, нашлось мясо?
Она не ответила, лишь искоса глянула на него.
- А говорила, нету… - протянул Номах.
- А тогда и не было, - неохотно ответила она.
Еще не пришедший в себя после глубокого, как донбасская шахта, сна, он не сразу понял смысл ее слов.
- Что? - закричал, секунду спустя.
- А то, - спокойно ответила та. - Все одно твой конь не жилец был. У меня батька коновалом был. Я с малолетства знаю, какая скотина жива будет, а какую резать надо, пока дышит.
- Ладно брехать! Там рана-то плевая была!
Его затрясло, как при лихорадке. Невзирая на боль, он скособоченным рывком вскочил на ноги, рванулся к бабе и с размаху коротко ударил ее по лицу, в область маленького, будто кукольного, уха. Она упала, раскинув руки, но быстро подобралась, прикрыла лицо и грудь, опасаясь, что Номах начнет лупить ее ногами. Верно, наполучала в свое время от мужа достаточно.
В другое время, наверное, он так бы и сделал, но сейчас рана заявила о себе резкой и пронзительной, будто трехгранный штык, болью, и Номах замер, вцепившись в повязку и скрипя зубами.
Он постоял над ней, задыхаясь, сжимая крепкие, как камни, кулаки и боясь, что сейчас бросится и задушит ее.
Продышавшись, вернулся к укладке, сел, уронил голову в ладони.
- Я же теперь тут как волк в яме. Бери меня теплого.
Баба медленно поднялась, провела руками по лицу, словно отирая следы удара, и, с трудом переставляя ноги, двинулась к кровати. Выпростала из-под рубахи крупные сильные груди, принялась кормить детей.
- Хорошо, сейчас зима. Конь твой там, в закуте до самой весны пролежит, - сказала негромко, почти мечтательно, глядя в окно, где сиял ярче церковного убранства на Рождество выпавший ночью снег. - Надолго хватит. До травы…
Через два дня случайный разъезд анархистов наткнулся на одинокий хутор в заснеженной степи.
Номах натянул свои постиранные и выглаженные вещи с заботливо заштопанными дырками от сабель и пуль, подошел к хозяйке, которая сидела на лавке и снова кормила детей. Посмотрел на ее лицо, пышные, как хлеба, белые груди, взял рукой за затылок и неожиданно поцеловал в губы. С жаром, до боли. Она охотно отозвалась, без стыда подалась ему навстречу, понимая, что уходит он навсегда и встретиться им в этой круговерти уже вряд ли придется.
Номах оторвался первым, отстранился, глубоко дыша.
- Зовут-то тебя как?
- Галей, Нестор.
- Смотри-ка, знаешь меня.
- А кто ж тебя, чертушку, не знает?
- Как же ты не побоялась коня-то моего, а?..
- А тут все одно. Либо от тебя смерть принять, либо от голода.
- Что, от меня смерть слаще?
- От тебя быстрее. Да и детей моих, поди, тоже не бросил бы?
Номах не ответил, разглядывая ее лицо.
- Ну, или, на худой конец, пристрелил бы, - продолжила хозяйка. - Все им лучше, чем от голода истлевать и мучиться.
- Мудра ты.
- Станешь тут мудрой, когда смерть каждый день возле тебя кругом ходит.
Номах медленно провел ладонью по ее волосам, спустился к открытой шее.
- Ну, бывай, Галя.
- Бывай, Нестор. Может, заглянешь когда?
- А что, приветишь?
- Да уж на мороз не выгоню. В должниках я у тебя теперь.
- Ладно. Жизнь покажет.
- Перекрестила бы тебя, да руки заняты.
- Корми детей, все одно я неверующий.
Он оглядел красные крошечные лица.
- Прощай. Спасибо тебе за все.
Номах, хромая и морщась, пошел к двери, а вслед ему смотрели усталые и влажные бабьи глаза.
Солнце пробивалось сквозь окна, каталось котенком по чистым половицам, играло с мельтешащими в воздухе пылинками.
Голоса отъезжающих затихли вдали, и хозяйка, сама не зная отчего, вдруг заплакала. Плакала негромко, неглубоко, почти не сбивая дыхания. Слезы ее капали на грудь и мешались с молоком, сходу объясняя детям непростую суть этого мира.
ОТРАВИТЕЛЬ
Номах любил тот восторг молодой плоти, который охватывал его, когда он летел в сабельную атаку или, вцепившись в ручки "максима", поливал свинцом вражеские цепи. Восторг этот был словно песня, словно танец, заставляющий забыть обо всем на свете. И Номах включался в эти смертельные песни и пляски со всей страстью молодости.
- …Бой - это музыка, - доказывал он Аршинову, разгоряченный самогоном и буйством соловьев за открытыми окнами. - Неужели не слышишь, сухой ты человек?
- Скажешь тоже… Бой - это работа, Нестор.
- Нет, - доказывал Номах. - Врешь! Музыка! Песня! Пляска! Вот что такое бой.
Он отвлекся.
- Люблю музыку. Ох, люблю. Победим, везде музыка будет. В домах, полях, на заводах. Везде. Музыка - это сама жизнь, вот что она такое.
Аршинов посмеивался.
- Чепуха, Нестор. Эмоции. Такое институтке пристало говорить, а уж никак не командующему армией. Это девушки эмоциями живут, а тебе эмоциями жить нельзя. За тобой тысячи бойцов стоят. Немного времени пройдет, и сотни тысяч встанут. Музыка…
- Эх, Петро… Сколько гляжу на тебя, не понимаю, как ты в анархизм попал? Анархизм - стихия, свобода. Это…
Номах взмахнул рукой, не находя нужного слова. Расстегнул пару пуговиц на френче.
- Это ж как праздник. Праздник свободы. Я вот сейчас живу, и у меня каждый день такое чувство, какое только в детстве на Рождество или Пасху бывало.
- Ты, Нестор, разберись, анархист ты или поп, а то неясно получается.
- Да все тебе ясно, товарищ Аршинов…
Номах высунулся в окно, вдохнул запахи южной степной весны, прислушался к птичьему пению. Чуть повернул голову, чтобы Аршинов лучше слышал его, и заговорил:
- Я, когда по тюрьмам сидел, знаешь, о чем больше всего тосковал? О запахах этих. В камерах ведь чем пахнет? Кислятиной тел человеческих, затхлостью, паскудной едой тюремной. И никогда вот такой свежестью. Живой землей никогда не пахнет, травой, что только на свет вышла, почками, листьями…
Аршинов свернул тугую самокрутку, постучал ею по столу, выбивая случайные крошки.
- Я тюремного житья тоже вдоволь хлебнул, ты знаешь. Но я оттуда не к березкам рвался, не к василькам. Людей видеть хотел. Люди мне нужны были. А еще отомстить хотел. Тем, кто меня за решетку, на нары бросил…
- Смотри, Петр, - оборвал его негромко Номах. - Месяц над полем взошел. Прозрачный, как лепесток.
- Да что ж ты все о глупостях-то? - с досадой стукнул ладонью по столу Аршинов. - И смотреть не буду. К чему?
- Да так… Красиво.
- Ты при бойцах такое не ляпни, засмеют. "Красиво"… А по мне, так паровоз во сто крат красивей, чем и месяц твой над полем, и лепестки, и вся эта природа твоя.
- Паровоз?
- Паровоз.
- Ох ты как… Ну, ладушки. Посмотрим.
Они замолчали, в дом из раскрытых окон лилась живая степная тишина.
…Дверь отворилась. Вошел часовой.
- Нестор Иванович, там поймали когой-то, - шмыгнув носом, сказал.
- Кого еще?
- Да хрен его знает. Только говорят, будто колодцы травил.
Номах застегнул френч. Взгляд его просветлел недобрым светом.
- Веди.
Охрана ввела рослого красивого хлопца в линялой черкеске, руки его были связаны за спиной. Он, не смущаясь, огляделся, остановил взгляд на батьке, безошибочно почуяв, кто здесь старший.
- Рассказывайте, - бросил охране Номах.
- Поймали мы его возле колодца, что рядом с церквой, - начал невысокий, с седыми висками боец. - Видим, на улице ни души, а этот у колодца трется. Склонился над ведром и гоношит там чего-то. Я Андрюхе и говорю, - он кивнул на стоящего по другую сторону от пленного солдата с красным довольным лицом, - не к добру он там пасется, давай хватать его. Зашли сзаду, тихо, он и не почуял ничего. Я его в затылок прикладом хлоп, он лег. Смотрим, а на срубе мешочек лежит и порошок в нем белый. Должно, отрава. Мы и рассуждать не стали, связали да к тебе привели.
- Мешок взяли?
- А как же! Вот он. - Тот, кого назвали Андрюхой, протянул мешочек.
Номах поднял на пойманного враз отяжелевший до чугунного взгляд.
- А ты что скажешь?
Красавец, встретившись глазами с Номахом, еле заметно дрогнул под черкеской.
- Не яд это. Да и не кидал я его никуда, - заявил с вызовом.
В голосе же его проступило едва заметное отчаяние.
Номах кивнул головой. Протянул:
- Не яд…
Лицо пойманного залила неприятная бледность.
- Ты не волнуйся так, - обронил Номах. - Зовут тебя как?
- А что, без имени кончить меня совесть не позволит?
- Позволит. Не хочешь говорить, не надо. Ты выпить много можешь?
- Что? - не понял парень.