Мысль Незды заработала лихорадочно. Что делать? Выйти с посулами? Не поверят. Бежать? Но куда? И вдруг сразу стало легче дышать - тайный ход! Скорее к тайному ходу! А там можно, на худой конец, и к Юрию податься: мол, поддержи, милостивец… Ну да видно будет.
Тайный ход из Нездиного двора к церкви, что он построил, рыли много лет, по ночам. О ходе никто в городе не знал. Все, кто его рыл, стараниями Незды давно были уничтожены. Надо немедля спуститься в подвал, отбросить плиту - и спасен!
Он рванул дверь, ведущую в сени, и отступил: на пороге стоял кузнец Авраам с мечом в руках.
Сумрачно глядя на Незду ненавидящими глазами, спросил глухо:
- Аль не ко времени, посадничек?
Авраам шагнул в гридню, а за ним молчаливыми тенями - Потап Баран и Васька Черт. Боясь упустить Незду, они втроем перелезли через забор, убили во дворе пса, преграждавшего им путь.
Воцарилось молчание. Оно было страшнее криков и угроз.
Наконец его прервал Авраам:
- Пойдем, душегуб!
Незда побледнел. Пытаясь сохранить спокойствие, сказал:
- Нет у тебя права…
- Есть у меня полная мочь и право. Пред народом на площади ответишь, - глухо произнес кузнец.
Незда, выдавив улыбку, сказал, обращаясь не к Аврааму, а к Потапу и Ваське:
- Да кой вам расчет меня прежде времени на растерзание толпе вести? Давайте уж, коли на то пошло, я вам потайник свой с драгоценными каменьями покажу - и делу конец. Не раз помянете добрым словом своего посадника. Бог свидетель - покажу.
Широкое лицо Авраама передернулось, ноздри гневно раздулись:
- Купить хочешь?
Но Потап Баран, коренастый, медлительный, с отвисшей челюстью и застывшими зеленоватыми глазами, шагнул к Незде:
- А ну показывай свои каменья!
- Сбежит он! - предостерегающе крикнул Авраам.
Васька Черт - черный и гибкий, как угорь, - повел хищным, горбатым носом, огладил топор:
- Далеко не убежит. Показывай!
Незда, сопровождаемый Васькой и Потапом, вышел. Авраам, недовольный тем, что не сумел отвести их от корысти, продолжал стоять посреди гридни.
Все было здесь чуждо и ненавистно ему, все было награблено у него и у таких, как он. Злоба душила Авраама. Стиснув меч, он начал яростно крушить им лавки с резной спинкой - за все! За все! Шкафы с узорными створками - за все! За все! Словно в этом истреблении находил выход накопившемуся гневу.
Толпа за воротами нетерпеливо шумела, ожидая возвращения Авраама, Потапа и Васьки.
Топот и крики в дальних клетях привели Авраама в себя.
"Сбежал!" - похолодел он, кинувшись к двери.
В гридню ввалились Потап и Васька, грузно бросили на пол что-то завернутое в ковер.
Васька, отерев пот со лба, стал возбужденно рассказывать:
- Набрехал об каменьях… Мы его как повели, а он, вихлявый, шасть по лестнице! Я - за ним! Он - к подвалу!.. Тут я его настиг и маненько обухом по затылку огладил…
Васька отвернул угол ковра. Незда лежал, скорчившись, кровь запеклась у него на затылке, с шеи свешивалась на цепочке печать посадника - лев грозно заносил лапу.
Васька снова укрыл тело. Обращаясь к Потапу, сказал:
- Бери за другой край, понесем на Волхов топить, народ порадуем!
На улице, у ворот, ношу встретили криками:
- Любил, обидитель, других топить - ноне сам поплавай!
- Рада б курица не идти, да за крыло волокут!
- Зло развел, криводушный!
Протиснулась старуха в рваной одежде: отвернув угол ковра, сказала, будто Незда мог ее слышать:
- Это бог тя наказал за внука, что ход под землей тебе рыл… - И плюнула на труп.
Высокий, косая сажень в плечах, новгородец, поглядев на Незду, произнес удивленно, словно про себя:
- По бороде - апостол, а по зубам - собака…
И тут же раздались голоса:
- Изберем Авраама!
- Авраама посадником!
- Авра-а-а-ама!
- Щенка Незды - в прорубь!
В открытые ворота хлынула толпа, побежала крутой дубовой лестницей, сенями, что висели в воздухе на подпорках. Лаврентия в хоромах не нашли и, переломав все, что попалось под руки, поделив меж собой запасы погребов и житниц, бросились ко дворам бояр Захара и Анастасия.
Когда Лаврентий возвратился домой, толпы уже не было. В сенях валялись в щепу разбитые лавки, ножки от стола, осколки посуды. Под лестницей увидел переломанный посох отца с изображением его головы: казалось, Незда продолжал язвительно улыбаться, глядя на разрушение. Лаврентий сразу взмок от страха.
Откуда-то вылез, весь в паутине и пыли, Онаний, стал рассказывать молодому господину, как потащили к реке топить его отца, а матушку не тронули, и она схоронилась у соседей; как все Нездины холопы, кроме него, Онания, попрятались, а иные вместе с татями подались в город.
Лаврентий вошел в гридню отца. Среди разорванных долговых берест увидал одну, уцелевшую, поднял ее с пола:
"Село Овсеево - 60 белок; Мохово - 33; Васильево - 40, полоть мяса, солод. Гришка Екуев - 3 куницы; Фока - 6 белок. Купил у Филиппа росомаху, а у Есипа пять лис…"
Лаврентий спрятал расписку - пригодится. Радостно подумал: "Теперь я владелец всего… Должность отца перейдет. Главное - поживу как любо".
Отца нисколько не было жаль, при жизни его чувствовал презрение к себе и платил за то страхом и тайной неприязнью. Отец говорил с ним редко, нехотя, с пренебрежением цедя сквозь зубы.
"Ольге еще подарок сделаю, - промелькнула мысль, и Лаврентий улыбнулся: - Не пробраться ль к ней дворами? Тимофей-то сидит, да и мне там безопасней". О том, что Тимофея схватили, слышал на улице.
Невольно вспомнил совместные с Тимофеем детские игры, бой при Отепя, заступничество Тимофея в ладье, и что-то, похожее на укор совести, шевельнулось у него в душе.
Лаврентию стало жаль Тимофея, захотелось помочь ему в беде. Но эти мимолетные чувства, скорее навеянные воспоминаниями, чем добротой сердца, вытеснил голос отца. "Всяк человек - ложь", - произнес он, и Лаврентий даже вздрогнул, оглянулся. Нет, он был один.
"А я чем лучше других? - мысленно успокоил себя Лаврентий. - Какое мне дело до Тимофея, до всех на свете? Лишь бы мне хорошо было".
Лаврентий заторопился, достал из потайного шкафа в стене отцовской гридни ларчик с драгоценностями (боялся оставить его здесь: "Еще возвратятся"), окутал тряпьем. "От Ольги, как стемнеет, пойду в сад владычный, закопаю там ларь на время". За пазуху он сунул материнское золотое оплечье. Подумал о Тимофее: "Пусть посидит. Когда выпустят, я ему денег дам. Небось обрадуется".
А толпы, как весенние реки в Ильмень, все стекались теперь на Торговую площадь.
Валом валили бронники, мостники, ладейники, каменосечцы, воскобойники, тесляры.
Без устали звали сполошные колокола. Вооруженные острогами и топорами, прибежали смерды из пригорода: с деревни Горки, из сел Лисичьего, Медведево, с Черного Бора, из-под Нередицкого монастыря, с Березовского погоста.
Мятежные стяги, сбирая люд, заколыхались над площадью.
Ракомские смерды, прежде чем уйти в город, порешили злобного своего старосту, принесли его голову в мешке.
Простолюдины, с которых даньщики брали куны, поборы белками и мукой, которых то и дело заставляли безвозмездно возить что придется, кинулись на площадь искать правду.
Общинник бежал рядом с кузнецом и плотником. Поднялась встань народная - люд меньший пошел против больших!