Эдит Уортон - Эпоха невинности стр 19.

Принимая по вечерам, дамы обычно одевались в то, что называлось "простым обеденным платьем", в тесный шелковый панцирь на китовом усе, с полоской присобранных кружев в высоком вырезе и с узкими рукавами с оборкой внизу, которая открывала запястье ровно настолько, чтобы можно было увидеть бархотку или этрусский золотой браслет. Но мадам Оленская, не принимая во внимание традиции, была в длинном свободном бархатном красном платье, отделанном блестящим черным мехом, который змеей устремился сверху вниз, обогнув ее шею. Арчер вспомнил виденный им во время последней поездки в Париж портрет нового модного живописца, Каролюса Дюрана, чьи картины произвели сенсацию в Салоне, на котором была изображена дама в таком же дерзком платье-футляре с горлом, укутанным в мех. Было нечто порочное и провокационное в этом зрелище, сотканном из противоречий - мех в жарко натопленной гостиной, закрытое по горло платье и обнаженные руки, - однако эффект был удивительно приятным.

- О господи - целых три дня в Скайтерклиффе! - говорил Бофорт громким насмешливым голосом, когда Арчер вошел. - Возьмите все свои меха и грелку.

- Зачем? Разве дом такой холодный? - спросила она, с томным и загадочным видом протягивая Арчеру руку для поцелуя.

- Нет, но хозяйка… - продолжал Бофор, кивнув Арчеру с видом абсолютного безразличия.

- Но мне она кажется такой милой. Она сама пригласила меня. Бабушка говорит, я обязательно должна принять приглашение.

- Бабушка пусть говорит что хочет. А я говорю - как вам не стыдно от того, что вы собираетесь пропустить маленький ужин с устрицами, который я запланировал дать в вашу честь в воскресенье у Дельмонико. Там будут Кампанини, Скальки и много еще интересного народа.

Она, колеблясь, переводила взгляд с банкира на Арчера:

- Как это соблазнительно! С того вечера у миссис Стразерс я не встречала здесь ни одного человека из мира искусства.

- Я знаю одного-двух художников, очень милые люди. Если позволите, я могу привести их к вам, - предложил Арчер.

- Художники? В Нью-Йорке есть художники? - спросил Бофорт таким тоном, что было ясно: существуют только те художники, картины которых он покупал; но мадам Оленская сказала Арчеру, глядя на него со своей печальной улыбкой:

- Это было бы чудесно. Но я имела в виду драматических артистов, певцов, музыкантов. Дом моего мужа всегда был полон ими.

Она произнесла "мой муж", как будто бы с этим словом у нее не возникало недобрых ассоциаций, тоном, в котором чувствовался едва ли не вздох по утраченным радостям ее брака. Арчер взглянул на нее растерянно, удивляясь то ли притворству, то ли легкомыслию, с которым она может касаться прошлого в тот самый момент, когда решила порвать с ним, окончательно губя свою репутацию.

- Я уверена, - сказала она, адресуясь к обоим мужчинам, - что imprèvu увеличивает удовольствие. Возможно, что каждый день видеть одних и тех же людей неправильно.

- Во всяком случае, это чрезвычайно скучно; Нью-Йорк умирает от скуки, - пробурчал Бофорт. - А когда я пытаюсь развлечь вас, вы так себя ведете. Подумайте еще! Воскресенье - последний ваш шанс, потом Кампанини уезжает в Балтимор и Филадельфию. Я заказал отдельный кабинет со "Стейнвеем", они всю ночь будут петь для меня.

- Как чудесно! Я еще подумаю и завтра утром вам напишу.

Она говорила очень любезно, но в голосе ее прозвучал намек на то, что ему пора уходить.

Бофорт явно почувствовал это; не привыкший к такому обращению, он, не двигаясь, смотрел на нее из-под насупленных бровей.

- Почему не решить это сейчас?

- Это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его на ночь глядя.

- По-вашему, уже так поздно?

Она ответила ему холодным взглядом:

- Да, потому что мне надо обсудить с мистером Арчером одно важное дело.

- Вот как! - огрызнулся Бофорт.

В ее тоне не было извинения, и он, слегка пожав плечами, со свойственной ему самоуверенностью взял руку графини, привычно поцеловал ее и крикнул уже с порога:

Слушайте, Ньюланд, если вы сможете уговорить графиню остаться в городе, то вы, конечно, тоже включены в число приглашенных! - и тяжелой поступью важного человека удалился.

После слов Оленской Арчеру показалось, что мистер Леттерблэр предупредил графиню о его приходе; но ее следующая реплика заставила его изменить свое мнение.

- Значит, вы знакомы с художниками? Вы вращаетесь в их среде? - с горячим интересом спросила она.

- Не совсем так. Вряд ли здесь существует их СРЕДА, любого рода; это больше похоже на тонкую поверхностную пленку.

- Но вы любите искусство?

- Бесконечно. Когда я бываю в Париже или Лондоне, я не пропускаю ни одной выставки. Стараюсь быть в курсе всего.

Она опустила глаза, словно изучая кончик атласной туфельки, который выглядывал из-под подола ее длинных одежд.

- Я тоже раньше очень увлекалась искусством; моя жизнь была полна всем этим. Но сейчас я стараюсь измениться.

- Измениться?

- Да, я пытаюсь покончить с той моей жизнью и стать такой, как все здесь.

Арчер покраснел.

- Вы никогда не будете такой, как все, - сказал он.

Прямая линия ее бровей слегка приподнялась.

- О, не говорите так. Если бы вы знали, как я ненавижу это в себе!

Ее лицо на мгновение превратилось в трагическую маску. Она наклонилась вперед, обхватив колени своими тонкими руками, и, отвернувшись от Арчера, смотрела в неведомую темную даль.

- Я хочу уйти от всего этого, - настойчиво повторила она.

Он подождал немного и слегка откашлялся:

- Я знаю, мистер Леттерблэр сказал мне.

- Да?

- В этом причина моего прихода. Он попросил меня - вы знаете, я ведь работаю в его фирме…

Она посмотрела на него удивленно; но потом глаза ее просияли.

- То есть вы можете это сделать для меня? Я могу иметь дело с вами, а не с мистером Леттерблэром? О, это будет гораздо легче!

Ее слова и даже сам тон их растрогали его и утешили его самолюбие. Он понял, что она сказала Бофорту о важном деле, просто чтобы от него отделаться; он почувствовал себя триумфатором.

- Я здесь по поручению мистера Леттерблэра, - повторил он.

Она сидела молча, все в той же позе, опустив голову на руку, лежавшую на спинке дивана. Ее лицо было бледным и погасшим, словно яркий цвет ее платья вобрал в себя все краски. Внезапно она показалась ему несчастной и даже жалкой.

"Теперь мы должны перейти к тяжелым фактам", - подумал он и вдруг ощутил в себе то же самое отвращение, которое так осуждал в матери и ее сверстницах. Как мало он сталкивался с такими необычными ситуациями! Он даже не находил слов, чтобы начать разговор, потому что от всего этого веяло литературщиной и театральностью. От того, что нужно было обсуждать эту тему, он чувствовал себя неловким и смущенным, как мальчишка.

Мадам Оленская наконец прервала затянувшееся молчание, выпалив с неожиданной страстностью:

- Я хочу быть свободна; я хочу начать жизнь с чистого листа.

- Я вас понимаю. Выражение ее лица смягчилось.

- Значит, вы мне поможете?

- Для начала, - он колебался, - боюсь, что я должен знать несколько больше…

Она удивилась:

- Но ведь вы знаете о моем муже - о моей жизни с ним?

Он кивнул.

- Но тогда - что еще? Разве в этой стране такие вещи допустимы? Я протестантка - наша церковь в таких случаях не запрещает развод.

- Это так.

Оба опять замолчали. Арчер вспомнил текст письма графа жене и кожей почувствовал, как его призрак, отвратительно ухмыляясь, возник между ними. Письмо было всего на полстраницы, но оно было именно таким, как он сказал Леттерблэру, - письмом злобного негодяя. Но есть ли в нем хоть малая толика правды? Об этом могла сказать только сама графиня.

- Я просмотрел бумаги, которые вы дали Леттерблэру, - сказал он наконец.

- Вы согласны, что нет ничего более отвратительного?

- Согласен.

Она слегка пошевелилась и прикрыла глаза рукой.

- Вы, без сомнения, знаете, что если ваш муж будет бороться… как он грозится…

- То что?

- Он может сказать что-нибудь… что-нибудь неприят… что-нибудь нежелательное… сказать публично, все выйдет наружу, это повредит вам, даже если…

- Если - что?

- Если это ни на чем не основано.

Она долго молчала, так долго, что он, не желая смотреть в ее омраченное лицо, имел достаточно времени, чтобы запечатлеть в своей памяти очертания ее другой руки, лежащей на колене, и каждую деталь надетых на безымянный палец и мизинец трех колец, из которых ни одно не было обручальным.

- Какой вред будет мне от его обвинений здесь - даже если он произнесет их публично?

"Мое бедное дитя, - едва не сорвалось с его губ, - больший, чем где бы то ни было!" Но вместо этого голосом, который и в собственных его ушах прозвучал похожим на голос мистера Леттерблэра, он произнес:

- Нью-Йоркское общество - крохотный мирок по сравнению с тем миром, где вы жили. И вне зависимости от внешних проявлений… он управляется несколькими людьми довольно старомодных взглядов.

Она молчала, и он продолжил:

- Особенно старомодны они в том, что касается брака и разводов. Законодательством разводы разрешены, но обычаи общества их запрещают.

- При любых обстоятельствах?