Вирджиния Вулф - По морю прочь стр 14.

Рэчел действительно по бедной улице проходила всего несколько раз, и всегда в сопровождении отца, горничной или тетушек.

- Я хотел сказать, что, если бы вы хоть раз увидели, что творится вокруг вас, вы бы поняли, почему я и подобные мне становятся политиками. Вы вот спросили, сделал ли я то, что намеревался сделать. Обозревая мою жизнь, я вижу один факт, которым - признаю - горжусь: благодаря мне тысячи девушек в Ланкашире - и еще многие тысячи в будущем - могут каждый день находиться по часу на свежем воздухе, тогда как еще их матери должны были проводить и этот час над ткацкими станками. Честно говоря, я горжусь этим больше, чем гордился бы, напиши я все стихи Китса, да и Шелли в придачу!

Рэчел стало горько, что она принадлежит к тем, кто пишет стихи Китса и Шелли. Ричард Дэллоуэй был ей симпатичен, и все, что он говорил, находило в ней живой отклик. А говорил он, судя по всему, серьезно.

- Ничего-то я не знаю! - воскликнула она.

- Вам гораздо лучше ничего не знать, - отечески сказал он. - Кроме того, вы, конечно, ошибаетесь. Говорят, вы чудесно играете, и я не сомневаюсь, что вы прочли гору умных книжек.

Покровительственное подшучивание уже не могло остановить ее.

- Вы говорите "единство", - сказала она. - Вы должны мне объяснить.

- Никогда не разрешаю моей жене говорить о политике, - серьезно заявил он. - Вот по какой причине. Для людей, какие они есть, невозможно одновременно иметь идеалы и бороться. Если я и сохранил мои идеалы - а это в значительной степени так, за что я благодарен судьбе, - то лишь потому, что вечером я мог прийти домой, к жене, которая весь день посвятила визитам, музицированию, играм с детьми, домашним заботам и так далее. Ее иллюзии не развеялись. Она дает мне мужество идти дальше. Общественное поприще - это тяжкое бремя, - добавил он.

Эта речь представила его изнуренным мучеником, который каждый день, служа человечеству, отрывает от себя и дарит ему чистейшее золото.

- Не могу вообразить, - воскликнула Рэчел, - как люди этим занимаются!

- Что вы имеете в виду, мисс Винрэс? - спросил Ричард. - Этот вопрос я хотел бы прояснить.

Он проявлял исключительную доброту, и Рэчел решилась не упустить возможность, которую он ей давал, хотя само то, что она говорит с таким заслуженным и влиятельным человеком, заставляло ее сердце биться быстрее, чем обычно.

- Мне кажется так… - начала она, изо всех сил стараясь вспомнить и изложить свои зыбкие видения. - Старая вдова сидит в своей комнате, где-нибудь, ну, скажем, в предместьях Лидса.

Ричард кивнул, показывая, что вдову он допускает.

- Вы в Лондоне тратите жизнь на разговоры, составление документов, законопроектов, лишая себя того, что кажется естественным. В результате вдова подходит к своему буфету и обнаруживает в нем чуть больше чая, несколько кусочков сахара - или меньше чая и газету. Я думаю, так живут вдовы по всей стране. И все-таки душу вдовы, ее чувства вы оставляете незатронутыми. А свою душу тратите.

- Если вдова подойдет к буфету и он окажется пустым, - ответил Ричард, - ее мироощущение, скорее всего, будет затронуто. Если вы мне позволите, мисс Винрэс, указать на некоторые изъяны в вашей философии, которая не лишена и достоинств, то я замечу, что человек - это не набор ячеек, это организм. Воображение, мисс Винрэс, используйте ваше воображение. Вот где у вас, молодых либералов, слабое место. Представляйте мир в целом. Теперь ваш второй довод. Когда вы утверждаете, что я, стараясь навести порядок в доме ради молодого поколения, зря трачу мои силы, годные на нечто большее, - я с вами совершенно не согласен. Не могу вообразить более возвышенной цели, чем быть гражданином империи. Посмотрите на это вот как, мисс Винрэс. Представьте, что государство - сложный механизм; мы, граждане, - детали этого механизма. Кто-то выполняет более важные функции, другие (возможно, я среди них) служат только для связи незначительных деталей, скрытых от глаз общества. И все же - если самый ничтожный винтик откажет, работа всего механизма будет поставлена под угрозу.

Образ худой вдовы в черном, которая выглядывает из окна и мечтает с кем-нибудь поговорить, никак не вязался с образом огромной машины, как ее видят в Южном Кенсингтоне, - с шестернями и поршнями в постоянном движении. Попытка общения не увенчалась успехом.

- Кажется, мы не понимаем друг друга, - сказала Рэчел.

- Позволите мне сказать то, что вас сильно рассердит? - спросил Ричард.

- Не рассердит.

- Так вот: ни одна женщина не обладает тем, что я называю политическим чутьем. У вас есть великие достоинства - я первый признаю это, - но я не встречал женщины, которая понимает, что такое государственная деятельность. Я рассержу вас еще больше. Надеюсь, я такой женщины никогда и не встречу. Ну что, мисс Винрэс, теперь мы враги на всю жизнь?

Самолюбие, раздражение и упорное желание быть понятой заставили ее сделать еще одну попытку.

- Под мостовыми, в трубах, в проводах, в телефонах есть какая-то своя жизнь - вы об этом? В мусорных фургонах, в дорожных ремонтниках… Это чувствуешь каждый раз, когда идешь по Лондону, когда отворачиваешь кран и течет вода?

- Конечно, - сказал Ричард. - Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что в основе современного общества лежат коллективные усилия. Если бы больше людей осознавало это, мисс Винрэс, было бы меньше одиноких старых вдов!

Рэчел задумалась.

- Вы либерал или консерватор? - спросила она.

- Я называю себя консерватором - ради удобства, - с улыбкой сказал Ричард. - Но между этими партиями больше общего, чем принято думать.

Последовала пауза, но не потому, что Рэчел было нечего сказать: как всегда, ей было трудно себя выразить, а сейчас ее к тому же смущало, что время беседы, скорее всего, истекает. Ее осаждали нелепые, сбивчивые мысли: если все всегда было разумно и обычно - как вышло, что мамонты, которые паслись на месте Хай-стрит в Ричмонде, сменились мостовыми, коробками с лентами и ее тетками?

- Вы говорили, что в детстве жили за городом? - спросила она.

Хотя ее манеры и казались Ричарду грубоватыми, он был польщен. Не было сомнений, что она испытывает к нему искренний интерес.

- Жил, - улыбнулся он.

- И что там было? Или я задаю слишком много вопросов?

- Я польщен, уверяю вас. А что там было? Дайте вспомнить. Ну, верховая езда, уроки, сестры. А еще, помню, там была пленительная куча мусора, богатая самыми диковинными штуками. Детей порой влекут такие странные вещи! Это место до сих пор стоит у меня перед глазами. Зря многие думают, будто дети счастливы. Наоборот - они несчастны. Я никогда так не страдал, как в детстве.

- Почему? - спросила Рэчел.

- Я не ладил с отцом, - суховато ответил Ричард. - Он был человек замечательный, но жесткий. Такой пример убеждает побороть этот грех в себе. Дети никогда не забывают несправедливость. Они прощают многое, что взрослые не терпят, но этот грех - непростителен. Учтите - я признаю, что был нелегким ребенком. Однако как подумаю, сколь открыта была моя душа! И все же мои грехи были хуже, чем этот. А потом я пошел в школу, где проявил себя недурно; затем, как я уже говорил, отец послал меня в оба университета… Знаете, мисс Винрэс, вы заставили меня задуматься. Как мало, в сущности, человек может рассказать другим о своей жизни! Вот сижу я, вот вы - не сомневаюсь, что мы оба пережили много интересного, полны мыслей, чувств - но как передать это другому? Я рассказал вам то же самое, что вы услышите от каждого второго.

- Не думаю, - сказала Рэчел. - Важно как рассказывать, а не что, разве нет?

- Верно, - сказал Ричард. - Совершенно верно. - Он сделал паузу. - Оглядываясь на свою жизнь - а мне сорок два, - какие я вижу выдающиеся события? Какие прозрения, если можно так выразиться? Страдания бедных и… - Он помедлил, откидываясь на спинку кресла. - Любовь!

Это слово он произнес тише, но именно оно будто отверзло для Рэчел небеса.

- Неловко говорить это молодой девушке, - продолжил он, - но понимаете ли вы, что я хочу этим сказать? Нет, конечно нет. Я не применяю это слово в общепринятом смысле. Я имею в виду именно то, что имеют в виду молодые люди. Девушек держат в неведении, не так ли? Возможно, это разумно - возможно. Вы ведь не знаете, что это?

Он говорил так, словно перестал осознавать, что говорит.

- Нет, не знаю, - сказала Рэчел, едва способная произносить слова от участившегося дыхания.

- Военные корабли, Дик! Вон там! Смотри!

К ним, жестикулируя, спешила Кларисса, которая только что освободилась от мистера Грайса и была под впечатлением от его водорослей.

Она заметила два зловещих серых судна с низкой посадкой, лишенных всякой внешней оснастки, отчего они казались лысыми. Корабли шли близко один за другим и были похожи на безглазых хищников в поисках добычи. Ричард мгновенно пришел в себя.

- Ух ты! - воскликнул он, загораживая глаза от солнца.

- Наши, Дик? - спросила Кларисса.

- Средиземноморский флот.

"Евфросина" медленно приспустила флаг, салютуя. Ричард снял шляпу. Кларисса судорожно сжала руку Рэчел.

- Вы рады, что вы англичанка? - спросила миссис Дэллоуэй.