Фредерик Сулье - Мемуары Дьявола стр 11.

Что касается Шарля, то он ничего не понял; юноша лишь почувствовал, что в словах прятался какой-то намек, и помрачнел, поскольку смысл разговора ускользнул от него. Госпожа Дилуа снисходительно и ободряюще подмигнула ему:

- Думаю, Шарль, вы гораздо больше хотите спать, чем говорить о деле; идите же, мы завтра обсудим с вами спорные вопросы.

- Да, сударыня, - покорно ответил Шарль и поднялся; довольно неловко ухватив свою шляпу, он с грустным видом попрощался, повторив несколько раз:

- До свидания, госпожа Дилуа. До свидания, господин барон, доброго вам вечера.

Госпожа Дилуа проводила Шарля, освещая ему дорогу. Она вышла за дверь совсем ненадолго, но Луицци услышал, как они обменялись несколькими негромкими фразами. Когда госпожа Дилуа возвратилась, Луицци прислушался, но не услышал стука входной двери. Неужели Шарль спит здесь же, в доме, или он спрятался? Впрочем, это не являлось препятствием для барона; он уже почти уверился, что госпожа Дилуа принадлежит к тем женщинам, которые берут на себя организацию своих интрижек, знают, как устранить неугодного, как открыть дверь, как сделать дубликат ключей; наконец, к тем женщинам, что вносят в любовную связь присущую им во всем изобретательность и осмотрительность. Тем не менее, как только госпожа Дилуа вернулась на свое место, Луицци поспешил сказать ей самым проникновенным тоном, какой только смог придать своему голосу:

- Премного благодарен за то, что вы удалили этого молодого человека.

- Я вас понимаю; думаю, он был бы не столь сговорчив, как я, при обсуждении сделки, которую нам еще осталось заключить.

Она произнесла эти слова с едва уловимой улыбкой и сопроводила их столь выразительным взглядом, что Луицци даже смутился. Его теория о слабом поле представляла женщин всегда готовыми уступить, если только уметь их атаковать; на словах он всегда представлял их в самом невыгодном свете, но легко становился робким и почти всегда неловким, когда оставался с ними наедине. Армана вдохновляли иллюзии о собственной неотразимости, но в присутствии женщины сердце его по-прежнему трепетало; он почувствовал, что госпожа Дилуа может одолеть его своей кокетливостью, и, спрятав подальше свое смущение, воспользовался ее же игривым тоном:

- Вполне возможно, сударыня, что меня присутствие этого молодого человека заставило бы быть более неуступчивым при подписании договора.

- Но почему, сударь?

- О, сударыня, - продолжал Луицци, - при всем моем расположении к вам я был бы крайне суров, и по многим причинам! Во-первых, при нем я бы не осмелился сказать вам следующее: делайте все, что вам угодно, я соглашусь на любые условия; а будь он здесь, мне пришлось бы торговаться, как на рынке… А во-вторых…

- Что, сударь?

- Когда рядом находится человек, чей вид раздражает и оскорбляет ваше самолюбие, в то время как у вас нет никакого права на обиду, когда завидуешь ему в том, за что готов заплатить любую цену, поверьте, не очень-то хочется быть щедрым и уступчивым; так лучше забыть того, кто мешает спокойно руководствоваться собственными чувствами.

Госпожа Дилуа слушала с предельным вниманием; она, без сомнения, прекрасно поняла смысл этой замысловатой тирады, но не подала и виду. Довольно заурядная, однако безотказная тактика, которую с успехом применяют как мужчины, так и женщины; такой образ действий вынуждает собеседника высказать гораздо больше, чем он осмелился бы; поэтому госпожа Дилуа ответила:

- Вы правы, сударь, Шарль не очень-то любезен; именно поэтому мы не доверяем ему общение с клиентами. Но меж тем он честный и чуткий мальчик.

- Сударыня, господин Шарль не нравится мне не потому, что я ваш клиент.

С трудом удержавшись от смеха, госпожа Дилуа посмотрела Луицци прямо в глаза и спросила, словно вызывая на ответ без утайки:

- Тогда почему?

- А вы не догадываетесь?

- Господин барон, да я и не хочу ни о чем догадываться! - Госпожа Дилуа не выдержала и рассмеялась откровенно-кокетливым смехом, происходившим то ли от крайней раскованности, то ли от совершенной наивности.

- Так вы хотите, чтобы я сам сказал вам все?

- А что, это неприлично слушать?

- Нет, но весьма трудно объяснить.

- Тогда давайте вернемся к нашим шерстяным делам, а то, вы знаете, я такая непонятливая…

- Главное - чтобы ваше сердце не страдало тем же недостатком.

- Сердце? Но разве сердце имеет отношение к нашим делам?

- Ваше - возможно, нет, но мое-то уж точно!

- Что, сверх мешков с шерстью вы положите еще и сердце? - улыбнулась госпожа Дилуа. Ее взгляд и голос были исполнены страсти, которая, впрочем, свойственна южанам в их повседневном общении с другими людьми.

Эта вроде бы простодушная фраза прозвучала так насмешливо, что Луицци был уязвлен и покороблен; но у него хватило остроумия, чтобы скрыть свои чувства и ответить в том же тоне:

- Нет, сударыня, уж если я его кому вручаю, то не задаром.

- И по какой же цене?

- По обычной. - Арман осмелел и нежно взял за руки госпожу Дилуа, бросив дерзкий взгляд на приготовленную постель.

- И какой же срок вы дадите для оплаты? - спросила она, не отнимая рук и не противясь.

- О! Платите немедленно, и наличными!

- Боюсь, у меня нет таких средств, а потому я вычеркиваю этот пункт из договора.

- О нет! Я буду стоять на своем: все или ничего.

- Хотите вместе с добротным товаром сбыть с рук плохой? - озорным тоном возразила она.

- Я, сударыня, не умею торговаться и отдаю хороший товар за сущую безделицу, лишь бы…

- Лишь бы оплатили плохой, - подхватила она, - и по цене…

- Несомненно гораздо меньшей, чем он стоит на самом деле, - галантно промолвил Луицци.

- Ой, я совсем не то хотела сказать! Право, я никак не могу согласиться… хватит, господин барон, вы сошли с ума… Я хотела только пошутить, а вы заманили меня в ловушку…

- Самый коварный капкан - это ваша красота.

- Тише, нас могут услышать… А вдруг кто-нибудь войдет? Что подумают, если увидят нас так близко?

- А что такого? Мы просто обсуждаем нашу сделку.

- О да! И она весьма продвинулась!

- Так вы поставите свою подпись?

- Разве женщина должна начинать?

Барон взял перо, расписался, затем, обернувшись к взволнованной госпоже Дилуа, чьи прикрытые глаза, казалось, не хотели смотреть на то, что она собиралась себе позволить, снова взял ее за руки и прошептал:

- Теперь я рассчитываю на вашу обязательность…

Госпожа Дилуа покраснела до корней волос, но все-таки игриво ответила:

- Пожалуйста, сколько угодно, ваша милость…

И подставила загорелую и зардевшуюся щечку.

Луицци слегка опешил, но все-таки поцеловал ее.

- Это далеко не все, - вкрадчиво прошептал он.

- Да вы что!!! - воскликнула госпожа Дилуа тоном должника, у которого требуют тройные проценты за кредит. - Что же вам еще нужно?

- Чуточку счастья…

- Что вы имеете в виду?

- Если муж где-то далеко… - Луицци опять взглянул на постель, словно уже чувствуя себя в ней хозяином.

- А если у служанки ушки на макушке?

- Ее отправляют спать.

- Можно подумать, она не заметит, кто и когда вошел или вышел.

- Совершенно верно; но, выйдя, можно потихонечку вернуться обратно.

- О, да вы, я вижу, опытный ловкач!

- Не без того…

- Ну что ж! Там… около двери есть калиточка…

- И она будет открыта, я правильно понял?

- Конечно, но, чтобы войти, нужно оказаться снаружи. Начнем же с этого.

- Но мы ведь закончим, не правда ли?

- Ах, барон! - вздохнула госпожа Дилуа, разыгрывая тяжкое замешательство.

- Да, конечно - да! - победно воскликнул Луицци. - Так гоните же меня, и быстрее!

Госпожа Дилуа прикусила губку, чтобы не расхохотаться, открыла дверь и позвала служанку. Девушка с лампой в руках проводила Луицци, который на прощание обменялся с прекрасной купчихой знаками полного взаимопонимания. Беседа завершилась на той грани между шуткой и розыгрышем, которую парижанин не может себе даже вообразить. Нужно родиться в южных краях, привыкнуть к острому языку и светящимся любовью лицом наших женщин, чтобы понимать: то, что практически везде расценивается как признание, у нас считается за невинную забаву. Луицци, как и всякий другой северянин на его месте, решил, что госпожа Дилуа принадлежит к тем одновременно деловым и любвеобильным женщинам, которые не прочь расслабиться после тяжелых будней, но из-за вечной занятости не хотят попусту тратить время на пути к удовольствию.

Луицци был очарован, он был даже благодарен госпоже Дилуа за то, что она прикрывала свое падение смехом и весельем, а не кислым лицемерием! Он вышел, обдумывая, как миловидна и вызывающе аппетитна эта купчиха, как кокетлива ее спальня и притягательно бела постель. Храм блаженства, даже любви! И Армана переполняли свежие чувства, почти влюбленность! Очутившись на улице, он услышал, как громыхают засовы и замки на большой двери. В этот момент его воображение, мало удовлетворенное столь легкой победой, разыгралось: "Это муженек выполняет свой долг! Вот уморительно! Да нет, это любовничек побеспокоился о защите своей драгоценной! Тоже оригинально, прямо скажем!" И разгоряченный собственными мыслями барон, меривший пустынную улицу уверенными широкими шагами довольного самим собой человека, громко захохотал. Ему ответил тонкий, сдержанный, но издевательский смешок, который прозвучал как будто над самым ухом Луицци. Он резко обернулся, посмотрел вокруг, затем наверх - никого. Тишина. Тем не менее этот смех смутил Армана: слишком своевременно он раздался, чтобы ничего не значить. Но откуда он послышался - Луицци так и не понял.