Мать подумала, что это тоже смешно, но, сказав ей: "Хватит, сколько можно", переменила тему. Она спросила, почему они называют друг друга Храм Номер Один и Храм Номер Два, и нагнала на них этим вопросом целую бурю хихиканья. Наконец они, кое-как справившись с собой, объяснили. Сестра Перпетуа, старшая из мэйвиллских сестер милосердия, прочла им наставление о том, что делать, если молодой человек - тут их разобрал такой смех, что невозможно было продолжать, пришлось начать сызнова, - что делать, если молодой человек - тут их головы бессильно упали на колени - что делать, если - и вот они смогли наконец это проорать - если он станет "вести себя с ними неподобающим образом на заднем сиденье автомобиля". Сестра Перпетуа сказала, что они должны тогда призвать его к порядку словами: "Прекратите немедленно! Я - Храм Духа Святого!" Дочурка с озадаченным видом села на полу прямо. В этом она как раз ничего смешного не находила. Что действительно было смешно - это идея дать им в кавалеры мистера Читема или Алонсо Майерса. Животики надорвешь.
Мать, слушая их, тоже не смеялась.
- Что ж вы, девочки, такие глупенькие, - сказала она. - Если подумать, ведь и правда каждая из вас - Храм Духа Святого.
Обе подняли на нее глаза и вежливо подавили хихиканье, но лица сделались изумленные, как будто они вдруг поняли, что она такая же, как сестра Перпетуа.
Выражение лица мисс Кирби осталось незыблемо, и дочурка подумала - да, это, конечно, выше ее понимания. Я - Храм Духа Святого, сказала она себе, и ей понравилось. Ощущение, словно тебе сделали подарок.
После обеда мать рухнула на кровать и сказала:
- Эти девочки - просто ужас. Если я им не придумаю никакого развлечения, они с ума меня сведут.
- А я знаю, кого можно позвать, - заявила дочурка.
- Так, послушай меня. Про мистера Читема ты уже сказала, и хватит. Ты смущаешь мисс Кирби. Он же ее единственный друг. Боже ты мой, - мать села на кровати и печально посмотрела в окно, - бедняжка от одиночества соглашается даже ездить в этой машине, где пахнет, как в последнем круге ада.
Но она тоже Храм Духа Святого, мелькнуло у дочурки в голове.
- Нет, я не про него подумала, - сказала она. - Помнишь Уэнделла и Кори Уилкинсов, которые приезжают к старушке Бучелл? Это ее внуки. Они работают у нее на ферме.
- Вот это другое дело, - проговорила мать и уважительно посмотрела на нее. Но потом опять сникла. - Нет, они же деревенские. Девочки перед ними носы задерут.
- Не задерут, - сказала дочурка. - Они же брюки носят. Им по шестнадцати лет, у них машина. Кстати, я слыхала, что оба хотят стать проповедниками Церкви Господа Бога. Там ведь можно и ни бельмеса не знать.
- Что ж, с этими ребятами они по крайней мере будут в безопасности, - сказала мать и, встав, позвонила их бабушке. После получасового разговора они договорились, что Уэнделл и Кори приедут к ужину, а потом повезут девочек на ярмарку.
Сьюзен и Джоанна пришли в такой восторг, что тут же вымыли головы и накрутили волосы на алюминиевые бигуди. Ха, подумала дочурка, сидевшая на кровати по-турецки и смотревшая, как они снимают бигуди. Поглядим, как вы переварите хорошую порцию Уэнделла и Кори!
- Вам они понравятся, - сказала она. - Уэнделл - рост шесть футов, волосы рыжие. Кори - шесть футов шесть дюймов, волосы черные, носит спортивную куртку, и у них машина с беличьим хвостом спереди.
- С какой стати такая кроха столько всего знает про взрослых парней? - спросила Сьюзен и приблизила лицо к зеркалу вплотную, чтобы увидеть, как расплываются зрачки.
Дочурка легла на кровать лицом вверх и стала считать узкие потолочные доски, пока не перенеслась в другое место. Я хорошо их знаю, сказала она кому-то. Мы вместе сражались на мировой войне. Они служили у меня под началом, и я пять раз спасала их от японских летчиков-самоубийц, и Уэнделл сказал - я женюсь на этой девчонке, а другой ему - дудки, не ты, а я, а я говорю - ни тот ни другой, потому что вы оба сейчас пойдете у меня под трибунал.
- Я их видела, только и всего, - сказала она.
Когда они приехали, девочки секунду-другую на них таращились, а потом начали хихикать и говорить между собой про монастырь. Девочки сидели рядышком на качелях, а Уэнделл и Кори - на перилах веранды. Парни сидели по-обезьяньи - колени на уровне плеч, руки свисают между колен. Оба были малорослые и худые, с красными лицами, высокими скулами и бледными глазками-семечками. Они принесли губную гармонику и гитару. Один затянул что-то медленное на гармонике, рассматривая девочек поверх нее, другой принялся бренчать на гитаре, а потом запел, не глядя на них, с запрокинутой головой, как будто ему интересно было только слушать себя самого. Он пел деревенскую, которая звучала у него наполовину как любовная, наполовину как гимн.
Дочурка стояла на бочке в кустах сбоку от дома, лицом на одном уровне с полом веранды. Солнце садилось, и небо в лад сладко-печальной музыке окрашивалось в фиолетовый цвет ушибленного места. Уэнделл, продолжая петь, заулыбался и начал посматривать на девочек. Он уставился на Сьюзен собачьим любящим взором и затянул:
- Я друга нашел в Иисусе,
Он - жизнь и начало начал,
Он - лилия долины,
Свободу Он мне даровал!
Потом обратил тот же взгляд на Джоанну и запел:
- Стеной окружен огневою,
Я страха не ведаю с Ним,
Он - лилия долины,
Я вечно Им буду храним!
Девочки переглянулись, и каждая, чтобы не захихикать, прикусила нижнюю губу, но Сьюзен все-таки прыснула и прихлопнула рот ладонью. Певец помрачнел и несколько секунд только тренькал струнами. Потом затянул "Тяжелый старый крест", и они вежливо выслушали, но когда он кончил, сказали: "Теперь наша очередь!" и прежде, чем он успел начать новую, запели натренированными монастырскими голосами:
- Tantum ergo Sacramentum
Veneremur Cemui:
Et antiquum documentum Novo cedat ritui:
Дочурка увидела, как серьезные лица парней повернулись друг к другу и выражение их стало нахмуренно-обескураженным, как будто парни не знали точно, смеются над ними или нет.
- Praestet fides supplementum
Sensuum defectui.
Genitori, Genitoque
Laus et jubilatio
Salus, honor, virtus quoque…
В серо-фиолетовых сумерках лица парней стали темно-багровыми. Вид у обоих был злой и удивленный.
- Sit et benedictio;
Procedenti ab utroque
Compar sit laudatio.
Amen.
Девочки вывели "Аминь", и сделалось тихо.
- Еврейские, что ли, песенки, - сказал Уэнделл и стал настраивать гитару.
Девочки глупо захихикали, но тут дочурка топнула ногой по бочке.
- Дурной ты бычина! - заорала она. - Дурной бычина Церкви Господа Бога!
Вопя, она свалилась с бочки; они попрыгали с перил посмотреть, кто кричал, а она, мигом поднявшись, метнулась от них за угол дома.
Мать устроила ужин на заднем дворе, где над столом, как всегда у них в таких случаях, горели китайские фонарики.
- Я с ними за стол не сяду, - сказала дочурка, сдернула со стола свою тарелку и унеслась с нею на кухню, где поужинала в обществе тощей кухарки с синими деснами.
- Ну что ж ты гадкая такая бываешь, - посетовала кухарка.
- Я не виновата, что они идиоты, - отозвалась дочурка.
Фонарики оранжево подсвечивали листву на своем уровне, выше она была черно-зеленая, а ниже перемежались разные цвета, неяркие, приглушенные, делавшие девочек за столом миловиднее, чем они были. Время от времени дочурка поворачивала голову и смотрела в кухонное окно на то, что происходило внизу.
- Бог может взять и сделать тебя слепоглухонемой, - сказала кухарка. - Тогда небось не будешь уже такая умненькая.
- Все равно буду умней, чем некоторые, - отозвалась дочурка.
После ужина они отправились на ярмарку. Она тоже туда хотела, но не с ними - позвали бы даже, все равно бы не поехала. Она поднялась наверх и стала ходить по длинной спальне, сцепив руки за спиной и наклоня голову вперед, лицо яростное и в то же время мечтательное. Электричество не включала, позволяя темноте сгуститься и сделать комнату более маленькой и укромной. Через равные промежутки времени открытое окно пересекал сноп света, кладя на стену тени. Она остановилась и стала смотреть наружу поверх темных откосов, поверх отсвечивающего серебром пруда, поверх стены леса на крапчатое небо, где поворачивался, двигаясь вверх, и вокруг, и вдаль, точно шаря в воздухе в поисках потерянного солнца, длинный световой палец. Это был луч ярмарочного маяка.