Находчивый Цыклер распорядился, чтобы снаружи дворца у всех крылец и дверей, у всех окон и папертей поставлены были часовые и чтобы никого не выпускали из дворца.
- Муха будет лететь с "верху", и муху не пущай, братцы, - пояснил Озеров.
- А коли она, муха-то, на "верх" лететь будет, пущать ее, муху ту, аль не пущать? - спросил стрелец Кирша, добродушный, но глуповатый малый.
- На "верх" пущать, а с "верху" ни-ни! Ни Боже мой
- Теперь, стало, бояре-то, словно раки, в вершу попали, - улыбнулся Кирша, - ишь ты, и муху!
- Муха, знамо, и муху не пущай! - рассуждали стрельцы, стоя на часах. - Може, он, Нарышкин - те, либо Гришка Ромодановский, мухой обернется, и был таков. Вон Маришка-то безбожница сорокой обернулась и была такова! А то муха! Муха мухе розь!..
- А вон Агапушка - блаженный шьет да песенки поет.
- Божий человек, что ему!
Между тем другие делали свое дело во дворце.
Первая кровь, которая обагрила дворцовые сени, принадлежала отставленному стрелецкому начальнику Горюшкину.
- А! И ты, лиходей, туда! - набросились на него с бердышами. - Сказывай, где Нарышкины?
Горюшкин упал на колени, поднял руки.
- Не знаю, милостивцы, не ведаю.
- А! Не знаешь, не ведаешь! А как нами ведал, знал, как наши кормы утаивать! Вот же тебе!
И бердыш раскроил голову несчастного до самой переносицы. Копья докончили остальное.
Тут же, кстати, убили и Юренева, который тоже не мог ответить, где спрятаны Нарышкины.
По приближении буйных ватаг, обнюхивавших углы и подлавки каждой палаты, каждого терема и перехода, все убегало и пряталось. Дворцы, казалось, опустели. Куда девались стольники, чашники, постельничие, постельницы, дурки придворные, дворские карлы и карлицы! Все перерыто и перетряхнуто: чуланы, постели, перины, поставцы… Кинулись по дворским церквам: за образами иконостасов, в ризничих, в алтарях, под жертвенниками - нет Нарышкиных! Тычут копьями в перины, под престолы, нет! Точно в воду канули…
- Здесь! Здесь! - кричат голоса из темного чулана. - Нашли злодея!
- Кого нашли?
- Афоньку Нарышкина!
- Тащи лиходея! Пущай кается в отраве царя Федора!
- Братцы! - слышится отчаянно умоляющий голос. - Я не Нарышкин…
- Врет! Глаза отводит!
- Вот тебе! Вот!
- О - ох! Умираю… братцы… я… я не Нарышкин… я…
- Добивай злодея! Волоки за ноги! Пущай молодцы тешутся…
- Стой! Стой, ребята! Кого вы убили?
- Афоньку аспида!
- Это не Афонька, не Нарышкин: это стольник Федор Петрович Салтыков.
- Что ты! Аль промахнулись?
- Истинно говорю! Промахнулись!
- Эхма… что ж делать! Не подвертывайся…
- Где же Нарышкины?
- У самой, поди, у царицы Натальи: роденька ведь…
- К Наталье, братцы! Вон ее терем….
Ворвались в терем царицы Натальи, никого нет!
- И тут пусто! Анафемы! В трубу улетели.
- Ищи, ребята! В опочивальню!
Ворвались в опочивальню, и тут никого нет.
- Ишь, горы подушек, перин! Шарь в перинах!
- Коли копьями в перины.
- Ой-ой! - слышится слабый крик из-под одного пуховика.
- Нашли! Нашли! - И из-под пуховика вытаскивают маленького большеголового человечка. Человечек дрожит, как осиновый лист, и плачет.
- Кто ты, сказывай, и для чего здеся-тка?
- Я Хомяк, карла царицын, - отвечает дрожащий человечек.
- А какой царицы?
- Царицы Натальи Кирилловны.
- А! Нарышкиной, Кирилловны… Так ты должен знать, где спрятаны Кириллычи. Сказывай!
- Я не знаю… не видал… лопни глаза - утроба.
- А! Запираешься! Так мы тебя в окошко выкинем на копья, как козявку.
И один из стрельцов берет его за шиворот и несет к окну, поминутно встряхивая: "Скажешь, бесенок, скажешь!"
- Скажу! Скажу! - отчаянно молится несчастный.
Его спускают на пол, и он падает… Его поднимают за волосы.
- Ой-ой! Скажу… пустите душу!.. Он в церкви, у Воскресения на Сенях, под престолом.
Толпа кинулась на Сени. Там, на переходах, они нашли в одном углу какой-то незапертый сундук и открыли его. Блеснула чья-то лысая маковка, шитый кафтан…
- Еще нашли!
- Кого? Вытаскивай живей!
И этого схватили за шиворот, за шитый жемчугами козырь, и вытащили из сундука. Это был высокий сухощавый старик с жидкою седою бородою и в очках.
- А! Ларька - дьяк! Ларивон Иванов, думная крыса, тебя нам и надо.
Это был действительно думный дьяк Ларион Иванов. Стрельцы его очень хорошо знали, потому что он одно время управлял стрелецким приказом, и очень солоно пришлось стрельцам его управление: он не давал им потачки.
- Здравствуй, Ларька! - издевались стрельцы, толкая его из стороны в сторону.
- Ты нас вешал, а теперь попляши перед нами!
- На крыльцо его! На копья!
Несчастный дьяк хоть бы слово проронил: он знал, что это бесполезно. Его повалили и потащили по переходам, чтобы сбросить с крыльца.
- Ловите, братцы, Ларьку - дьяка, - кричали палачи, бросая свою жертву на копья.
- Муха в золотых очках и в золотном кафтане, лови ее.
- Вот же тебе, крапивное семя! Не жужжи!
И его рассекли на части. Другие, толкая бердышами в спину карлика Хомяка, шли гурьбой к церкви на Сенях.
- Аль Ивашка Нарышкин у сенных девушек под подолом прячется? - глумились злодеи.
- Не Ивашка, а Афонька, он охочь до девок дворских да постельниц.
Стрельцы ворвались в церковь в шапках.
- Легче, дьяволы! - остановил их Озеров. - Это не кабак… Шапки долой!
Стрельцы сняли шапки. Хомяк молча указал на алтарь.
- Тамотка? Ладно, найдем.
И самые смелые направились в алтарь. Вскоре они вытащили из-под престола трепещущего Афанасия Кирилловича и повели из церкви.
- Сказывай, где твой брат Ивашка, что надевал на себя царскую диодиму?
- И скифетро, и яблоко в руки брал.
- И на чертожное место садился воместо царя… Сказывай, где он?
- Не знаю, - был ответ, - видит Бог, не знаю.
Его вывели на паперть. Внизу толпа волновалась и кричала. Видно было, что еще кого-то поймали.
Снова стали допрашивать Афанасия Нарышкина. Он молчал.
- Полно его исповедывать! - закричали иные. - Мы не попы.
- Ивашка и без него не уйдет, добудем.
- Верши его! Кидай сюда!
И этого рассекли на самой паперти и сбросили на копья.
- Любо ли, братцы? - кричали разбойники к толпе, собравшейся внизу.
- Любо! Любо! - отвечали им, но далеко не дружно. Ивана Нарышкина так-таки и не нашли. Между тем приближался вечер. Стрельцы и устали, и проголодались, а потому окончательное избиение своих "лиходеев" отложили на завтра и, расставив вокруг дворца и по всему Кремлю крепкие караулы, вышли на площадь.
На площади ожидала их новая жертва. Между Чудовым монастырем и патриаршим двором поймали знаменитого боярина и воеводу Григория Григорьевича Ромодановского с сыном Андреем. Это тот Ромодановский, что вместе с гетманом Самойловичем отбивал когда-то от Чигирина турецкие войска, приведенные на Украину Юраскою Хмельницким, который в то время писался под универсалами: "Божиею милостью мы, Гедеон - Георгий - Венжик Хмельницкий, князь русский и сарматский, князь Украины и гетман запорожский".
Стрельцам тогда солоно пришлось под Чигирином, и они злились на Ромодановского. Теперь они рады были сорвать на нем свой гнев.
- А! Попался, старый ворон! Теперь закаркаешь!
Со старика сбили шапку, драли за волосы, рвали бороду, били по щекам.
- Это тебе за Чигирин, ина! Бери да помни!
- А помнишь, какие обиды ты нам тогда творил! Холодом и голодом нас морил!
- Ты изменою отдал Чигирин туркам! Ты стакался с Юраскою да с Шайтан - пашою… Вот же тебе, ешь!
- И сынка туда же! Яблочко недалеко от яблоньки падает, и такое же червивое.
И отца, и сына убили тут же.
- Любо ли? Любо ли?
- Любо! Любо! - И шапки летели в воздух.
Трупы убитых и отрубленные части их сволакивались в одно место и укладывались рядом. Между тем, Агапушка - юродивый, напевая свою зловещую песню, сшивал их дратвою и связывал мочалками, чтобы удобнее было волочить их на Красную площадь, к Лобному месту.
Но вот стрельцы, забастовав на этот день, стали уходить из Кремля. Зацепив бердышами изуродованные тела своих жертв, они волокли их сквозь Спасские ворота на площадь, а другие шли перед ними как бы в качестве почетного караула и выкрикивали:
- Сторонись! Боярин Артемон Сергеич едет!
- Боярин и воевода князь Григорий Григорьевич Ромода - новский изволит к войску ехать… расступись, православные!
- Дай дорогу! Едет князь Михайло Юрьич Долгорукий!
- Вот думный едет, расступись народ!
Между тем навстречу им шла другая толпа стрельцов с криками. Они вели кого-то и несли насаженную на копье каракатицу - сепию (Sepia - латинское название разновидности каракатицы, - прим. ред.).
- Послушайте, православные! - кричали они. - Вот мы поймали дьякова сына Ларькина, Ваську Ларионова… Он колдун и отец его колдун!
- Вот та змея, что царя Федора отравила: мы нашли ее у него в доме… Смотрите, православные! Вот змея!
И невинную каракатицу бросают на мостовую и колют ее копьями, рубят бердышами…
- И колдуна тако ж, коли его! На костер еретика!
И ни в чем не повинного дьячего сына тут же убивают.
Подходят Цыклер и Озеров. Стрельцы расступаются перед ними.
- Что, братцы, управились? - спрашивает Цыклер.
- Управились - ста… Только не дочиста: недоимочка осталась.