- Православные! - вопит царевна. - Видите, как брат наш, царь Феодор, нечаянно отошел от сего света… Отравили его враги зложелательные, отравили! Умилосердитесь над нами, сиротами, православные! Нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата. Брат наш Иван, старший, не выбран на царство, а выбрали младшего… Если мы чем перед вами или боярами провинились, то отпустите нас живых в чужую землю, к королям христианским. Умилосердитесь, православные, отпустите нас.
- Зачем пущать! - заволновалась толпа. - Мы их, зложелателей, тряхнем! Мы их переберем! Мы…
Софья достигла того, чего желала.
V. Заговор Хованского
В тот же вечер, в задних хоромах, внутреннее убранство которых при самой богатой обстановке носило на себе печать истовой старины, в хоромах князя Ивана Андреевича Хованского, сидела знакомая уже нам постельница царевны Софьи украинка Федора Родимица и о чем-то по секрету рассказывала хозяину, седому старику с длинной святительской бородой, с иконописным пробором волос и живыми, совсем молодыми черненькими глазками.
- Ну, и как же, Федорушка миленькая? - спрашивал Хованский, поглаживая бороду.
- Да так-то, князюшко: глядим мы это, а она и ведет царя под руку. Что, думаем, за притча? Обедня только началась, а они уж и за шапки. Царевны и говорят: надо узнать, здоров ли молодой царь, что не достоял обедни, бросил брата - покойничка несхороненным. Подь, говорят, Федорушка, спознай, поспрошай - что там. Я и пошла.
- А кто спослал-то тебя? - перебил ее хозяин.
- А спосылала царевна Марфа Алексеевна да Марья. Вот и пошла я. Прихожу. А нянюшка-то царева моя закадычная. Что у вас, говорю, нянюшка, все ли здорово? - Все, говорит, хвалити Бога. - А почто царь - от, говорю, из церкви ушел? - Да так, говорит, тошнит нашего соколика промежду ворон: не хочу, говорит, слышать, как чернички воют, да и ножки, говорит, устали и есть, говорит, хочу. А уж коли он что у нас заладит, так вынь да положь. Теперь он покушал маленько, да на одной ножке скачет и велит за собой на одной ножке скакать и князю Борису Алексеевичу, а коли, говорит, не догонишь, кнутом высеку.
Хованский только головой покачал.
- Ну чадушко растет, - сказал он задумчиво, - ну и что же дальше, Федорушка?
- Дальше что, князюшка? Да час от часу не легче. Кончилась это служба, воротились все с похорон, а царевна моя золотая, Софья Алексеевна, так убита, так убита, что и сказать нельзя. За кого, говорит, нас принимают? Мы ровно их холопы, а не царской крови: не хотели вон и царя-то своего, нашего брата Федюшку, похоронить как след. Спосылаем, говорит, к ней-то, к "медведице", с выговором. Потолковали - потолковали промеж себя царевны все, и сестры и тетки, и спосылают игуменью на тамошню половину с выговором: хорош-де братец! Не мог дождаться погребения царя. А "медведица" и одыбься: царь, говорит, дитя малое - долго не ело, да и ножки притомило. А братец-то ее, Ивашка Нарышкин, что недавно колодником был, так и совсем крикнул: кто умер, тот пускай-де и лежит, а царское величество не умер, жив и здоров. Так и отрезал!
- Каков щенок! - возмутился Хованский. - Погоди, Иванушка… рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.
В это время в дверях послышался кашель, и в комнату вошли новые гости. Один из них был белокурый и статный, с серыми, как бы стоячими глазами, другой - черный, бородатый, сутоловатый.
- А, блаженни мужие, иже не идут на совет нечестивых, - приветствовал их хозяин.
Вошедшие были стрелецкие полуполковники Цыклер и Озеров. Поздоровались.
- Ну что хорошего скажете? - спросил Хованский, усаживая гостей.
- У нас ничего, князь, хорошего не повелось: може, у вас хорошее водится, - загадочно отвечал Цыклер.
- У нас то хорошо, что худо, - не менее загадочно отвечал Хованский.
- Как так?
- А вот как: нет денег перед деньгами, а худо перед хорошим.
- Так худо, сказать бы, - мать хороша?
- Истинно: чем хуже, тем лучше.
- Так, стало, худо на "верху" перед хорошим?
- Истинно.
- Ну загадки же ты, князь, загинаешь.
- А ты отгадывай.
- Что тут отгадывать! Вон ноне царевна Софья Алексеевна на весь мир плакалась.
- Что же! Она права: промахнулись вы с выбором-то.
- Какой наш промах! Мы стояли далече: нас бояре и перекричали.
- Эх, Иван! Умный ты человек, а не дело говоришь: коли бы ваши полковники не стакались с боярами, так стрельцов бы никому не перекричать. У стрельца-то, сам горазд знаешь, две глотки, два языка: устал тот, что во рту, так заговорит тот, что в руке, железный. А вы, словно красные девки, в рукав шушукали. Ну и не выгорело, а теперь всему государству поруха, а стрельцам от полковников теснота, и то ваша вина.
- Что же, княже, мы свою вину на невину повернуть можем, - сказал Озеров мрачно.
- А коим это способом? - лукаво спросил Хованский.
- Да по твоему же лекалу, - нехотя отвечал стрелец.
- А како тако мое лекало, миленький? - продолжал Хованский.
- Да матушку Худу забеременеть заставим.
- Ловко сказано! - не вытерпел Цыклер.
- И матушка Худа зачнет во чреве своем младенца Хорошу? - улыбнулся хитрый князь.
- Точно, зачнет и родит, - по-прежнему угрюмо отвечал Озеров.
- А кто же повитухой будет? - дразнил Хованский.
- Кому же, как не царевне Софье Алексеевне.
- А князюшка крестным будет? - в свою очередь улыбнулся хитрый немчин.
- Буду, буду, миленький, и ризки знатны припасу, - шутил Хованский.
- А у меня уж и на зубок новорожденной припасено, - вмешалась в разговор Родимица, до этой поры молчавшая, и тряхнула лежавшей около нее тяжелой кисой.
- Ай да Федора Семеновна! - воскликнул Хованский. - Ай да гетман - баба! Тебе бы быть не постельницей, а думным дьяком: ты и дьяка Украинцева за пояс заткнешь.
Потом, обратясь к Цыклеру и Озерову, он заговорил другим тоном:
- Да, худо, худо… Вы сами видите теперь, в каком вы у бояр тяжком ярме… Волы подъяремные! А кого царем выбрали? Стрелецкого сына по матери!
- Что ж, княже! - вспыхнул Цыклер. - А чем стрельцы не люди!
- Не кипятись, Иванушка, - ласково заговорил Хованский, - я не порочу стрельцов, а ты сам ведаешь, что мать нового царя не царского роду и не княжего, а простая стрельчиха.
- И это не порок, - возразил Цыклер.
- Верно, Иванушка, не порок, да ведь царевич-то Иван повыше семенем-то будет Петра, да он же и старший брат.
- Это что, тут точно что чечевичной похлебкой пахнет.
- Именно чечевичной… так я, милые мои, к тому веду: вот увидите, что напредки вам не токма что денег и корму давать не будут, а и вас и семя ваше изведут - зашлют вас и сынов ваших в тяжкие работы, отдадут вас в неволю чужеземным государям, позагонят вас, куда ворон и костей не заносит… Помните Чигирин?
- Помним, - мрачно отвечали стрельцы.
- То-то же. А без вас Москва пропадет, будут плакать по своим ладам милым жены стрелецкие… А тем временем и веру православную искоренят…
- Как у нас на Украине ляхи, - вставила Родимица.
- Да оно к тому и идет - продолжал Хованский, разгорячась, - вон ноне с польским королем вечный мир постановили по Поляновскому договору! От Смоленска отреклись…
- И наш Киев ляхам отдают, - вставила опять Родимица.
- Не быть этому! - сердито ударил по столу Озеров. - Печерские угодники наши - ста!
- Так, други мои! - возвышал голос Хованский. - Теперь пусть Бог благословит нас защищать Русь - матушку: не то что саблями да ножами, зубами будем кусаться!
- А зубы для такого дела позолотим вот этим! - добавила Родимица и вытряхнула на стол кучу золота. - Это царевна Софья Алексеевна шлет стрельцам свое жалованье, свои сиротские…
Хованский встал и начал ходить по комнате. Потом, подойдя к стоявшему в переднем углу аналою, на котором лежали евангелие и крест, он задумался.
- С чего же мы почин учиним? - спросил он после небольшого раздумья.
- Да прямо с бояр, - отвечал Цыклер.
- Бояр на закуску, - процедил Озеров.
- А с кого же, миленький? - глянул на него Хованский.
- С наших лиходеев, - был ответ.
- А! Мекаю, со стрелецких полковничков? С Карандея, с Сеньки Грибоедова? - С их.
Хованский снова задумался, опершись рукой на аналой. Потом, как бы решившись на что-то, направился к двери, ведущей в прихожую палату.
- Погодите малость, други, - сказал он на ходу.
Через несколько секунд он воротился.
- Приступим, - сказал он, - со страхом Божиим и верою приступим… Встаньте, подьте сюда.
Он подошел к аналою. Встали и подошли туда же Цыклер, Озеров и Родимица.
- Зрите сие? - указал Хованский на крест и евангелие.
- Видим, бачим, - отвечали все трое.
- Се крест Христов животворящий и святое евангелие, слово Божие, - продолжал старый князь торжественно, - аще кто ломает крестное целование, того убивает сей крест и все муки геенские насылает на поломщика крестной клятвы в сей жизни и в будущей. А муки сии суть сицевыя: трясение Каиново, Иудино на осине удавление, Святополка окаянного в пустыне, между чехи и ляхи и межи звери дикии, во ужасе шатание, гнусной плоти его землею непринятие, змеями и аспидами выи его удушение, во аде огнь неугасимый, червь невсыпущий, лизание горячей сковороды языком клятвопреступным и иные муки, языку человеческому неизглаголанныя… Ведаете вы сие?
- Знаем, ведаем, - был глухой ответ.
- И целуете крест на том, что я вам поведаю?
- Целуем.
- И тайны моей и вашей не выдадите?
- Не выдадим.