- Он чернокнижник! Он с нечистым водится!
- У него сушеные змеи! Вот он кто такой!
- Всякие змеи и аспиды сушеные в его доме! Чего же еще больше!
И стрельцы показывали вздернутые на копья чучела серых и черных змей.
- Это мы у него нашли, у дохтура!
- Сушеными змеями он царя извел, змеиными печенками…
- Да у него же, у Данилки, мы нашли Адамову голову.
- И двух мертвецов, стоят у него воместо образов…
Каких же еще было доказательств!.. Действительно, в доме дохтура, на Кукуе, нашли стрельцы несколько чучел змей, костяк человеческого черепа и два скелета.
- В застенок его! - кричала толпа. - На дыбу!
- Под кнутом да на виске он все скажет!
И несчастного повели в Константиновский застенок. Там дали ему несколько ударов.
- Все скажу, о-ох! - взмолился пытаемый.
- Ну, сказывай, а ты, Обросим, записывай пыточные речи: ты грамотный, - говорил Цыклер. - Пиши: Лета 7190 маия в 17–й день иноземец - немчина-дохтур в Константиновском застенке в расспросе с пыток винился, и те его расспросные речи таковы… Записал?
- Погоди малость… А вы еще всыпьте ему, пока я записываю…
- Нету, братцы, кнута ему вдосталь… на дыбу почище было бы…
- Знамо почище, кости расправить… не хуже бани…
- И веника, братцы, не надоть..
Несчастного кладут на дыбу. Он только стонет…
- Записывай, Обросим, - распоряжается Цыклер, - был-де Данилка дохтуром у великого государя Феодора Алексеевича и будучи дохтуром великого государя лечил всякими неподобными способы…
- О-о! - послышался стон с дыбы. - Пустите… дайте сроку… три дня… я укажу злодеев…
- Нелюбо! Долго ждать! - послышались голоса.
- Пиши дале: и отравного-де зелья великому государю давал…
- Жилы - те! Жилы ему вытяни поболе…
- Суставы ломай!
Пытаемый потерял сознание. Он уже больше не стонал даже.
- Что с ним возжаться! Сымай с дыбы! - решили стрельцы.
- Клади на рогожу, понесем на Красную площадь.
- Чего же еще! Злодей повинился.
Бесчувственный труп взвалили на рогожу и поволокли на Красную площадь. Там ждали его толпы любознательных москвичей, преимущественно из Охотного ряда.
- Али околел немчин? - любопытствовали охотнорядцы.
- Околел… собаке собачья и смерть… Смерть грешников люта…
- И точно… Змей, слышь, сушил поганец, змеиной печенкой царя извел…
- А жаль, не домучили… Ой-ой-ой! С нами крестная сила!..
Мертвый открыл глаза. Все отшатнулись от него. Послышался слабый стон.
- О, mein Gott, mein Gott!.. О, mein Liebes Geburts Land!
- Слышь, братцы, по-собачьи залопотал…
- Кончай его, а то оживет еретик…
- Не оживет… Вот ему осиновый кол… н-на! Н-на!
- Шибче! Шибче! Ногами дрыгнул аспид… буркалы выпялил…
- Н-на - же! Н-на! Н-на!
И осиновый кол пробил насквозь несчастного. Он так и остался с открытыми глазами.
Дико торжественно было возвращение стрельцов во дворец. Теперь остается им совершить еще один подвиг, найти и казнить Ивашку Нарышкина, и тогда они со спокойной совестью скажут, что сослужили службу московскому государству, не жалеючи животов своих.
Во дворце, между тем, продолжал царствовать ужас. Уносили трупы Гутменша и сына фон Гадена, Михаэля, за которым шла потерявшая рассудок мать и просила, чтоб его несли легче, чтоб не разбудили его…
Когда толпы стрельцов вновь показались у Красного крыльца, царевна Софья поспешила на половину царицы Натальи.
- Опять пришли за Иваном, - сказала она резко.
Царица молчала. Она, казалось, хотела что-то сказать, но голос не слушался ее.
- Брату твоему не отбыть от стрельцов, - повторила Софья, - или нам всем погибнуть за него?
Бывший тут старик князь Одоевский упал перед царицей на колени.
- Матушка! Спаси себя и нас! Вели Ивану выйти, - умолял он.
Находившийся тут же юный царь сильно побледнел, но не сказал ни слова и, презрительно поглядев на жалкого старика, молча вышел.
- Поди, приведи Ивана, - сказала царица Одоевскому.
- Матушка! Я не ведаю, где он.
- Приведи, - сказала Наталья Кирилловна постельнице Клушиной.
Та вышла. Через несколько минут явился Иван Нарышкин. Куда девался его юношеский румянец, блеск глаз, гордая осанка!
Царица бросилась ему на шею и заплакала.
- Иванушка! Родной мой! Братец мой любимый! Надо идти… идти…
Он молча обнимал сестру. Софья стояла бледная.
- Идем, Иванушка.
Она пошла в церковь Спаса за золотою решеткою. За нею шел брат, царевна Софья и старик Одоевский. В церкви духовник царицы стоял на коленях и молился.
- Батюшка, напутствуй брата, - сказала царица духовнику.
Старый духовник подвел молодого боярина к аналою, накрыл ему голову епитрахилью и стал тихонько исповедывать. Недолга была исповедь. Царица, царевна Софья и Одоевский стояли на коленях и молились. Со двора доносился шум, говор и выкрики стрельцов…
- И се народ мног со оружием и дрекольми, яко на разбойника, - тихо, как бы про себя проговорил священник, вынося дары из алтаря.
Нарышкин стал на колени. Началось причащение.
- Еще верую, яко ты еси Сын Бога живого…
- Не яко Иуда, но яко разбойник, - смутно звучали в пустой церкви причастные слова.
Царица рыдала, припав головой к холодным плитам церковного помоста.
Причащение кончилось. Священник приступил к соборованию.
Между тем царевна Софья Алексеевна сняла с иконостаса образ Богоматери и передала его царице.
- Возьми, матушка, передай Заступницу брату Ивану: может, злодеи устрашатся сея святыни и не тронут Иванушку.
Началось страшное прощание сестры с любимым братом. Картина была потрясающая по своему глухому сдержанному драматизму. Извне доносились все более и более усиливающиеся крики. Под самыми церковными окнами слышалось за душу рвущее пение юродивого:
Плачу и рыда-а-аю, егда помышля-а-аю смерть…
Глухие рыдания действительно стояли в церкви… А юродивый снова заводил:
Житейское мо-о-оре воздвизаемое зря напастей бу-у-урею…
Старик Одоевский не выносит этого ужаса…
- Матушка-государыня! Сколько тебе ни жалеть брата, а все уж отдать приведется…
Его не слушают… Не вытолкать же брата на мученическую смерть!
- Иванушка! Светик мой! О-о-ох!
На дворе буря голосов все растет… Юродивый с ужасающею реальностью передает своим старческим голосом картину отпевания покойника:
Со-о свя-я-тыми упокой…
- Иван! Иванушко! - умоляющим голосом шепчет Одоевский. - Иди, иди же скорее… не погибать же нам всем из-за тебя!
Прощание кончилось. Сестра сама вывела брата из церкви и подвела к золотой решетке. Осужденный держал впереди образ. За решеткой уже ждали стрельцы.
Воздух огласился неистовыми криками и ужасающими ругательствами. Отвратительные, самые гнусные слова сыпались из пьяных глоток. Казалось, весь воздух заражен был хульной, омерзительной бранью и заразным дыханием пьяного стада…
- А! За волосы его!.. Толки мордой о земь!
- Волоки его за гриву, в застенок, на дыбу! На виску!..
Трехэтажные, четырехэтажные глаголы потрясают воздух… Несчастного буквально волокут за волосы через весь Кремль, "толкут мордой о камень", "пинают ногами", дают пощечины…
А он хоть бы слово, хоть бы стон…
Его поднимают на дыбу, вытягивают жилы…
- Винись! Сказывай! С кем зло мыслил на осударя?
Хоть бы звук… Ему ломают пальцы в суставах, ни слова, ни звука, ни стона!
Палачи приходят в неописанное бешенство и, нанизав, буквально нанизав, тело своей жертвы на копья, на копьях выносят его на Красную площадь и бросают наземь… бердыши рассекают изуродованное тело на части…
- Стой! Стой! - неистово кричит Кирша и нагибается к рассеченному на части телу.
Вынув из-за голенища большой сапожный нож, он вырезывает у мертвеца сердце и бросает своей собаке.
- На, псина, отведай боярского мясца, скусно!
Прочие стрельцы, изрубив тело Нарышкина на мелкие кусочки, тут же втоптали их в грязь сапожищами…
XI. Первый на Руси монумент
Прошел месяц. Наступило лето, ясное, жаркое, без облачка на небе. Яркая зелень садов уже успела прикрыться занесенной с мостовых и с площадей пылью. На том месте, где недавно стрельцы на Красной площади втаптывали сапогами в грязь куски тела Ивана Кирилловича Нарышкина, проросла травка, корни которой питала всосавшаяся в землю кровь молодого брата царицы Натальи Кирилловны.
На площади что-то кучится народ. Но ни набатного звону, ни барабанного боя не слышно. Из-за церкви Василия Блаженного показываются два мужика с котомками за плечами и с длинными палками в руках. Видно, что люди дорожные.
- Гля-кось, дядя, народу сколько на площади, - говорит младший с льняными волосами.
- Да, людно, - отвечает старший нехотя.
- Поди, опять стрельцы бунтуют.
- А може…. Что им, гладким, делать!
- А гля-кось, гля-кось, дядя! Столб - от какой: такого здеся-тка допрежь не было.
- И точно, столб каменной… К чему бы он тута?
- А, должно, казнить бояр будут.
- Поделом… зазнались, осударей не боятся.
- А для че на столбе золотое яблоко?
- Знамо, царское яблоко.
- А може, дядя, это звонница, колокольня?
- Кака звонница! Али ты ослеп? Где же колокола - те? Да и как на ее звонарь взойдет?
Они подошли к ближайшей старушке, с боязнью смотревшей на диковинный столб.