- Конечно, это ее рук дело: но едва ли оно выгорит, - говорил высокий пожилой мужчина в военном камзоле.
- Но почему вы так думаете, генерал? - спросил хозяин, Иоганн Монс, красивый брюнет с черными живыми глазами и с небольшой проседью в курчавых волосах.
- Не к тому дело идет, - отвечал тот, кого называли генералом, - положим, она и выиграет, но надолго ли останется она в силе? Ведь у нее под боком богатырь растет.
- Это молодой царь Петр?
- Да, герр Монс… Это огненный мальчик.
- Да, - заметил третий собеседник, моложе других, - но ведь огненный мальчик может сгореть, герр Лефорт?
- Да, как сгорел царевич Димитрий в Угличе, - отвечал тот, кого называли Лефортом, - вспомните, генерал, Годунову опаснее было играть огнем: он был простой подданный, и все же рискнул, и очутился на троне. А тут и рисковать нечем: она царевна, она уже управляла государством при больном царе Феодоре. Но теперь она поняла, что когда подрастет огненный мальчик, ей дадут отставку, как говорится, с мундиром: рясу черницы… Она и хочет избежать этого: я догадываюсь об ее игре, вижу, какую она карту хочет убить…
- Какую же, мейн герр? - спросил Монс, сильно заинтересованный.
- А козырного туза.
- О, нет, герр Лефорт! Нет такой карты, которая бы убила козырного туза.
- Есть! Эта карта - стрельцы.
Тот, которого называли генералом, молчал. Это был знаменитый служака Патрик Гордон, который несколько лет тому назад отстаивал Чигирин, когда его осаждали турки с Юраскою Хмельницким, а Ромодановский и гетман Самойлович медлили подать ему помощь. Он внимательно слушал Лефорта, но при последних словах его покачал головой.
- Не думаю, чтобы даже стрельцы решились на это, - сказал он, - я давно живу в России, знаю русский народ, достаточно изучил и стрельцов: никто из русских не поднимет руку на царя.
- Не говорите, генерал, - возразил Лефорт, - ведь вот же теперь стрельцы утверждают, что царь Федор отравлен придворными. Значит, в возможность отравы царя русскими же они верят.
- Говорят, что подозревают нашего друга, милого доктора Даниэля фон Гадена, - заметил хозяин.
- Да, это скверно, очень скверно, - подтвердил Гордон, - это "немцем" пахнет.
- О! Спаси Бог и помилуй.
- В этой стране все возможно, - продолжал Лефорт, - пустят какой-нибудь нелепый слух, что колокола сами будто бы звонили или Иверская плакала, ну и мятеж: и огненного мальчика не пощадят.
- Это все так, - согласился Гордон, - но что бы впредь не было, мы, немцы, должны смотреть в оба, и если даже возьмет верх царевна, мы, повинуясь ей, должны добиваться одного: привлечь к себе огненного мальчика. Уж он и теперь любит потихоньку от матери бегать сюда со своим дядькой. Ему, кажется, Кукуй наш нравится больше скучной Москвы. Еще недавно, пред самой смертью брата своего, он вырвался из Кремля в нашу слободу и всю аптеку у господина фон Гадена вверх дном поставил: покажи ему, что это, расскажи, как это делается, против чего это! Фон Гаден просто с ног с ним сбился. А то как-то забрался ко мне в конюшню, лошадей смотреть, потом велел вести себя к часовому мастеру; зашли в кузницу, и он непременно хотел сам себе стрелу выковать. А когда Голицын сказал ему, что пора домой, он раскапризничался: говорит, что во дворце скучно, что мать постоянно плачет и жалуется, что придворные все такие дураки, и что в Кукуе ему весело, а что русские ничего не умеют ему показать…
- О! Это удивительный мальчик! Das ist ein Phenomen! - глубокомысленно заметил хозяин.
- Да, это действительно феномен, и мы должны беречь его как для пользы государства, так и для нашей собственной пользы.
- О, да! Мы это тайно должны делать.
- Конечно, тайно.
В это время в комнату вошли две девочки в белых платьицах, те самые девочки, миловидные головки которых мы заметили в окне. Они были высокенькие и стройненькие. Словно по команде, они сделали книксен.
- А! Фрейлен Модеста! Фрейлен Иоганна! Мои невесты! - с улыбкой встретил их Лефорт.
- Гутен абенд! - присели девочки.
- Вы что, майне киндер? - ласково спросил Монс.
- Мама прислала нас прощаться, спать пора, - сказала старшая.
- Ах, папа! Еще рано, - надула губки младшая, - я совсем не хочу спать.
Отец засмеялся, с любовью трепля девочку за плечо.
- У, огонь! - ласково говорил он. - Вот и девочка моя - огненная.
- А разве есть и огненный мальчик? - спросила она.
- Есть, майн кинд.
- Какой же он, папа?
- Огненный.
- Ну, уж! Ты всегда, - надулась девочка, - я говорю, кто он?
- Не скажу, майн кинд: узнаешь, спать не будешь.
- Нет, папа, скажи: я буду думать о нем и усну.
- Ах, Анхен, - вмешалась старшая сестра, - я знаю, о ком говорит папа. О нем, о маленьком кениг Петер.
- Фуй! - брезгливо сказала Анхен.
- Вот как! - засмеялся Лефорт.
- Какова наша кенигин! - улыбнулся добродушно и Гордон. - Почему же он тебе не нравится?
- О! Он барбар московит, - презрительно передернула плечом бойкая Анхен. - Он говорит, что терпеть не может девочек.
Все засмеялись. Но в это время послышался осторожный стук в крылечную дверь. И хозяин, и гости тревожно переглянулись. Кому бы это быть? Стук повторился настойчивее. Хозяин тихонько подошел к окну и глянул вниз.
- Ба! Да это наш друг фон Гаден. Что бы это значило? Надо пойти отворить ему… А вы, майне киндер, спать, спать… шляфен зи воль…
Девочки присели и убежали к себе наверх.
Через минуту Монс ввел нового гостя. Это был мужчина лет шестидесяти, седой, с большою лысиной. Лицо его изобличало сильное волнение или испуг. Войдя в комнату, он в изнеможении опустился на стул.
- Что с вами, мой друг? - с участием спросил хозяин.
- О, я пропал! - слабым голосом отвечал пришедший и с отчаянием схватился за голову.
- Что же случилось? - спросил Гордон, подходя к нему.
- Меня ищут стрельцы… хотят убить… говорят, будто я отравил царя..
- Но может быть, это только болтают?
- Нет… вот… сами прочтите…
Дрожащею рукою он вынул из кармана измятый листок бумаги и подал Гордону.
- Вот тут все… одних уж убили…
Гордон расправил листок и стал читать:
- Список царским злодеям… Бояре, князь Юрий Алексеевич Долгорукий, князь Григорий Григорьевич Ромодановский…
- Этого уж убили с сыном Андреем, - пояснил фон Гаден глухим голосом.
- Князь Михаил Юрьевич Долгорукий, - продолжал Гордон.
- И этот убит, и старик отец убит.
- Что за варвары! - невольно вырвалось у Лефорта.
- Читайте, генерал, - слабо вздохнул фон Гаден.
- Кирилл Полуехтович Нарышкин, Артамон Сергеевич Матвеев…
- Изрублен в куски, - снова пояснил Гаден.
- Иван Максимович Языков, Иван Кириллович Нарышкин, постельничий Алексей Лихачев, казначей Михайло Лихачев, чашник Семен Языков, думные дьяки, Ларион Иванов…
- Убит.
- Дохтур Данилка немчин…
- Это я, - глухо сказал пришедший.
- Но тут еще много, - заметил Гордон, пробегая глазами список.
- Да много что-то… Только что мне делать?
Гордон задумался. Все прочие молчали. Все ясно видели, что кровавая драма только начинается. А какой будет ее последний акт, этого никто не мог сказать. Пока только один "немчин" попал в список обреченных на смерть. А если зверь разлакомится первой кровью? Если после Кремля пойдут на Кукуй? У Гордона немного немецких рейтаров… Но, что загадывать об этом! Надо во что бы то ни стало спасти обреченного уже на заклание… Гордон выпрямился.
- Вам здесь оставаться нельзя, - сказал он, подходя к фон Гадену и кладя руку ему на плечо, - по крайней мере эти дни, пока звери не напьются крови… Похмелье скоро настанет. Вам надо спасаться вплоть до конца этого похмелья: надо уйти совсем из слободки и из Москвы.
- Но как уйти, вот вопрос! - со стоном спросил несчастный.
- Надо переодеться… Надо нарядиться русским, мужиком, нищим, надеть лапти.
- Скорее одеться странником, монахом… Они, эти варвары, уважают странников, - заметил Лефорт.
- И посох в руки, и котомку, - подсказал Монс.
В это время среди ночной тишины резко выкрикнул и затянул сильный мужской голос:
Наварю я пива пьяного,
Накурю вина зеленого…
Слышно было, что поет пьяный. Гости Монса переглянулись.
- Это поет стрелец, - сказал Гордон, - я эту песню знаю… Плохой знак…
- А что? - спросил тревожно Монс.
- Пить начали, теперь им удержу не будет.
Пьяный голос между тем пел, все более и более приближаясь:
Накурю вина зеленого,
Напою я мужа - дьявола,
Облоку его соломою,
Положу-то посередь двора,
Да зажгу его лучиною…
- А! Меня, стерва, лучиною! - сам же себе отвечал пьяный голос. - Я те покажу лучиною… меня-то соломою! Ах, ты, паскуда! А! Что выдумала…
- О, майн Готт, майн Готт! - отчаянно всплеснул руками фон Гаден. - Боже! Что за варварский народ… И зачем только я сюда приехал!..