Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
У ворот гетманского двора стояло несколько "сердюков", принадлежавших к личному конвою гетмана. Это были большею частью молодые украинцы, дети наиболее "значных" малороссийских семейств, из коих Мазепа, воспитавшийся на польский лад, старался искусственно выковать нечто похожее на европейское дворянство и польское шляхетство, положительно несовместимое с глубоко демократическим духом казачества и всего украинского народа. Молодые люди, скучая бездействием, выдумали себе забаву: они свели на единоборство огромного гетманского козла с таким же великаном, гетманским бараном. И козел и баран давно жили на одном дворе и всегда враждовали друг против друга: козел считал своею территорией ту часть гетманского двора, где помещались конюшни, а баран считал себя хозяином не только около поварни, но и у самого панского крыльца, и при всякой встрече враги вступали в бой. Теперь сердюки заманили их за ворота и раздразнили того и другого. И козлу и барану они присвоили названия сообразно ходу тогдашних политических дел: козел у них изображал "москаля", а баран - "шведа".
В то время, когда на улице показалась Мотренька, бой между "москалем" и "шведом" был самый ожесточенный: козел, встав на задние ноги и потрясая белой бородой, свирепо шел на своего противника; а баран, стоя на одном месте и понурив голову, с бешенством рыл землю ногами. В то время, когда козел не успел пройти половину пространства, отделявшего его от противника, баран разом ринулся вперед - и противники страшно стукнулись лбами. Сила удара со стороны барана была такова, что козел осел на задние ноги и замотал головой.
- Крипись, москалю!
- У пень его! У пень, шведе!
- А ну ще, москалю! Не той здоров, що поборов…
Но голоса сердюков разом смолкли, когда они увидели, что рассвирепевший козел, заметив идущую по улице Мотреньку, поднялся на дыбы и направился прямо на нее… Молодые люди оцепенели от ужаса, растерялись, не зная что делать, куда броситься. Девушка также растерялась… А между тем страшное животное шло на нее… расстояние между ними с каждым мгновением ока уменьшалось.
Но в этот момент из кучки сердюков бросается кто-то вперед, в несколько скачков достигает до козла - и хватает его за заднюю ногу… Животное спотыкается, ищет нового врага, оборачивается - и в это время остальные сердюки окружают его. Тот из них, который первым столь самоотверженно бросился на разъяренное животное и остановил его, поднялся с земли при немом одобрении товарищей. Он был бледен. Глаза его смущенно смотрели в землю.
Девушка первая оправилась от испуга. Подойдя к тому, который первым бросился на ее защиту, она остановилась в нерешимости. Молодые сердюки также чувствовали себя неловко.
- Спасибо вам, - первою заговорила девушка, обращаясь к тому, который оказался находчивее прочих. - Чи вы не забились?
- Ни, Мотрона Василивна, - отвечал тот, не смея взглянуть на девушку. - Простите нас, Бога ради, - мы вас налякали…
- Як вы?.. Вы тут не винни…
- Ни… се наши играшки… Се мы, дурни, его розсердили… Тильки не кажить, будте ласкави, панови гетьманови, що вы злякались…
- Не скажу… на що казати?.. Я не маленька…
- Щире дякуемо… А то вин нас со свиту сжене…
- Ни бийтесь… А оце вам рожа - за те що вы смилый козак. И девушка подала ему розу. Молодой сердюк взял ее, повертел в руках, понюхал и воткнул за околыш шапки.
- О який лицарь! - засмеялись товарищи.
- Козинячий лицарь, - пояснил тот, кому досталась роза.
Девушка тоже засмеялась. Она не знала, что этот "козинячий лицарь" будет играть важную роль в ее жизни… Это был Чуйкевич…
Пройдя мимо часового, ходившего около крыльца гетманского дома, девушка из светлых сеней вступила в большую приемную комнату, увешанную оружием и бунчуками. На пороге встретил ее огромный датский пес, видимо обрадовавшийся гостье.
- Здоров, Цербер, - сказала Мотренька, гладя красивое и ласковое животное. - Пан дома?
Пес радостно залаял, услыхав про пана, которым он эти дни был недоволен: эти дни пан такой хмурый, сердитый, что как ни виляй перед ним хвостом - он не замечает этого собачьего усердия и ничем не поощрит его.
Из приемной девушка отворила дверь в следующую комнату и приостановилась на пороге. Это была также довольно просторная комната с стенами, украшенными картинами и портретами. Одна стена занята была стеклянным шкапом с книгами, а вдоль другой на полках блестело серебро и золото. Сайгачьи головы с рогами, кабаньи морды с огромными клыками и чучело громадного орла с распростертыми крыльями довершали украшение этой комнаты.
Остановившись на пороге, девушка увидала знакомую широкую спину и такой же знакомый польский седой затылок. Мазепа, нагнувшись над столом рассматривал лежавшую на нем ландкарту.
- Од Днипра за Случ, а там за Горынь, а там за Стырь и Буг до самого Кракова… Так-так… А от Кракова Червоною землею до Коломии, а от Коломии до самого моря… Ото усе наше… Де била сорочка та прямый комир - то наше… Ох, бисова поясница! - бормотал старый гетман, водя пальцем по карте.
- Добридень, тату… Здоровеньки були, - тихо сказала девушка.
Согбенная спина старика мгновенно выпрямилась. Он обернулся - и хмурое, усталое, угрюмо - болезненное лицо его осветилось радостной улыбкой. По серым глубоко запавшим глазам прошло что-то теплое…
- Се ты, ясочка моя… Спасибо, доненько…
У старика дрогнул голос - он остановился… Девушка быстро подошла к нему и поцеловала руку.
- Помогай - би, тату, - еще тише сказала девушка, - що вы шукаете там? (Она указала на карту.)
Старик, взяв ее за руки и грустно глядя ей в глаза, так же тихо отвечал:
- Могилы соби шукаю, доненько.
- Якои могилы, тату любый? (И у нее голос дрогнул.)
- Глыбокои, глыбокои, доненько, могилы, щоб, почиваючи в ний, моя сидая голова плачу людського не чула, щоб очи мои старии, сырою землею присыпании, не бачили бильше твоей головки чернявенькой, щоб замисть горя сумной едноты - в сердци моим черви - гробаки мишкали… Глыбокои, глыбокои могилы шукаю я, доненько моя.
В голосе старика звучала глубокая, тихая, безнадежная тоска, словно бы в самом деле он хоронил себя… Девушка чувствовала, что к горлу ее приливают слезы… Она крепко сжала старые руки.
- На що могилу!.. Не треба могилу, таточко… Не треба вмирати… Що болит у вас?
- Душа болит, доню… Прискорбна душа моя даже до смерти, - говорил старик, садясь около стола и усаживая около себя девушку. - Для чого я живу? Кому на корысть, на утиху? - продолжал он как бы сам с собою. - Ни дитей у мене, ни ближних… Ближний далече мене сташа - и аз в мире сем, точию в пустыне пространной… О! Ты не знаешь, дитятко, яке то велико горе - сиротство старости! Яки довги, страшни ночи для старика безридного!.. Оце ходишь по пустым покоям, слухаешь витру або лаю собачого, ждешь сонця… а сонце прийде - и воно не грие… Так лучче в домовину, та в могилу - щоб не бачить ничого и ничого не чути… Де мои други и искрении? - Нема их! Один Цербер друг мий и товарищ - весь добрый и вирный… Буде з мене и пса, бо я - гетьман, игемон великий народу украиньского… Та Господи ж Боже мий! Бог - Саваоф, игемон видимого и невидимого мира - и той не один, и той в тройци… А я - я один, один як собака!
Он остановился. Девушка грустно склонила голову, машинально перебирая цветы, положенные ею на стол.
- Се ты мени, доню, на могилу принесла? - тихо спросил Мазепа, дотрагиваясь до цветов.
- Бог з вами, тату! - с горечью сказала девушка и тихонько смахнула слезу, повисшую на реснице.
- Бог… Бог зо мною… истинно… А ты знаешь, дочко, что есть посещение Божие? - как-то загадочно спросил он.
- Не знаю, тату.
- Ох, тяжко Его посещение!.. Посети Бог мором и гладом… Огнем посети Бог страну - вот что есть посещение Божие… А мене посетив Бог - горькою самотою…
Острою болью по сердцу проходили эти безнадежные слова одинокого старика - эту острую боль чувствовала девушка в своем сердце, и слезы копились у нее на душе… Бедный старик!.. И власть, и богатство, и почет - все есть, а душа тоскует… Девушка не знала, что сказать, чем утешить несчастного…
- А вы б чаще до нас ходили, тату, - сказала она, не зная, что сказать.
Мазепа горько улыбнулся и опустил голову.
- До вас?.. Спасиби, моя добра дитина.
- Далиби, таточку, - ходить… А то он вы яки… могилу шукаете… Мене вам и не жаль…
И девушка вдруг расплакалась. Она припала лицом к ладоням, и слезы так и брызнули между пальцами…
Старик задрожал - эти слезы ребенка не то испугали его, не то обрадовали…
- Мотренько!.. Мотренько моя!.. Дитятко Боже… сонечко мое весиннее… рыбочко моя, - бормотал он, сжимая и целуя черненькую головку. - Не плачь, моя ясочко, ластивочко моя! Я не вмру, я не хочу вмирати… Я буду довго, довго жити… Подивись на оцю бумагу (и он поворачивал плачущую голову девушки к лежащей на столе ландкарте), подивись оченятами твоими ясненькими… Я не могилу шукав соби - ни! Я миряв нашу Украину - неньку… Он яка вона! Дивись вона разляглася - од Сейму до Карпатив и от Дону до самой Вислы… Оце все наше буде, доненько моя, - все твое буде… Ты хочешь, щоб воно все твое було? - спросил он, загадочно улыбаясь.
- Як мое, тату? (Девушка отняла руки от заплаканного лица и глядела на старика изумленными глазами.)
- Твое, доненько… Оце все твое буде: и Батурин, и Киев, и Черкасы, и Луцк, и Умань, и Львив, и Коломия, и вся Червона Русь, и Прилуки, и Полтава - все твое, як оця твоя запасочка червоненька, як оци твои корали на шийци биленькии… Тоби жалко мене, дочечко моя?
- Жалко, тату.
- И твои очинята карии плакатимут на моий могильци?
- Тату, тату!
Девушка опять заплакала. Мазепа опять начал утешать ее.