Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Когда Мотренька стала большенькою, уже она не любила обыкновенных детских игр и выдумывала для себя собственные развлечения. У нее был целый завод и домашней и прирученной птицы, а также разных зверей, начиная от ручных зайцев, ежей, кроликов и кончая сайгаками. Журавли, аисты, лебеди, пеликаны - все это бродило на ее птичьем дворе, и когда поутру Мотренька являлась к своим любимцам, то звери и птицы наперерыв старались завладеть ее вниманием и лакомыми яствами, с которыми являлась к ним девочка.
- Ото в тебе, Василий Леонтиевич, росте цариця Клеопатра, - говаривал Мазепа Кочубею, видя Мотреньку, окруженную зверями и птицами.
- Так-то так, пане гетьмане, Клеопатра, та тильки Антония у нас немае, - отвечал на это Кочубей.
- Овва! За такими дураками дило не стане, - смеялся старый гетман, не подозревая, что этим Антонием будет он сам и так же, как Антоний римский, погибнет чрез свою Клеопатру.
Врожденная ли впечатлительность и самоуглубление или любовь к рассказам о сверхестественных силах и явлениях, о чарах, скрытых в природе, необыкновенно развили в девочке воображение. Когда ей уже было лет пятнадцать, она ночью ходила в лес отыскивать цветы папоротника, для того чтобы с его помощью облететь весь мир и посмотреть, что в этом мире делается. Особенно ее тянуло в те неведомые страны, где, по народным рассказам, томились на "турецких галерах" казаки-невольники, думу о которых она никогда не могла слышать без того, чтобы в конце концов не разрыдаться. Судьба невольников не выходила у нее из головы с тех пор, как она в первый раз услыхала думу "про Марусю Богуславку". Это было в Батурине, когда Мотреньке не было еще десяти лет. На первый день Пасхи, когда Мотренька восхищалась надаренными ей разными "писанками" да "крашанками", на двор к ним прибрел старый слепой лирник и, усевшись под забором, запел под однообразное треньканье бандуры тоскливое причитание про Марусю Богуславку. Мотренька стояла и жадно слушала незнакомую ей думу. Немного поодаль стояли другие слушатели - домочадцы Кочубеев, преимущественно "жиночки", "дивчата" та "дитвора". Тут же была и Устя, старая нянька Мотреньки, "удова Варенька", как она себя называла, большая фантазерка, баба, воображавшая, что она та "удовиця", об которой поется в думах и у которой был сын "удовиченко", хотя этот сынок был большой "гульвиса" и лентяй, за что Кочубеиха и сослала его на хутора - пасти конский табун. Это-то обстоятельство и заставило Устю воображать, что сынок ее в "турецкой неволе", за синими морями, за быстрыми реками.
- Яку ты се, дидушка, проказати хочешь? - спросила Устя, когда лирник настроил свою бандуру и жалобно затренькал.
- Та великодну ж, люде добри, - отвечал лирник, не поднимая своего слепого лица, - бо сегодни, кажуть люде, святый великдень.
- Та великдень же, старче Божий.
- Так и я великднои…
Старик откашлялся, пробежал привычными пальцами по струнам и визгливым старческим голосом затянул:
Ой що на Чорному мори,
Ой що на билому камени,
Там стояла темная темница,
Ой що у тий-то темници пробувало симсот козакив,
Видных невольникив.
То вже тридцять лит у неволи пробувают.
Божого свиту, сонця праведного в вичи соби не видают…
И он поднял свои слепые глаза к небу, как бы желая показать, что он, слепорожденный, может созерцать "праведное сонце": "бидни невольники" лишены и этого.
Глубоко подействовал припев на слушателей. Чем-то священным, казалось, веяло на них и от этих понятных всем горьких слов, и от этого скорбного, тихого треньканья. Мотренька вся задрожала, когда до слуха ее долетели слова: "тридцать лит у неволи…"
- Що мати Божа! Спаси и вызволи, - тихо простонала Устя, в воображении которой встал ей "бидный невольник" - сынок у конского табуна.
А старик, чутким ухом своим уловивший и этот невольный стон матери и едва слышные вздохи других слушательниц, продолжал, разом возвысив свой дребезжащий голос до октавы:
Ой тоди до их дивка бранка,
Маруся - Попивна Богуславка
Прихождае,
Словами промовляе:
"Гей, козаки,
Вы бидни невольники!
Угадайте, що в наший земли християньский за день тепера?"
Що тоди бидни невольники зачували,
Дивку бранку,
Марусю - Попивну Богуславку
По ричах познавали,
Словами промовляли:
"Гей, дивко бранко,
Марусю - Попивно Богуславко!
Почим мы можем знати,
Що в наший земли християньский за день тепера,
Бо тридцять лит у неволи пробуваем,
Божого свиту, сонця праведного у вичи соби не видаем,
То мы не можемо знати,
Що в наший земли християньский за день тепера?"
То дивка бранка,
Маруся - Попивна Богуславка
Tee зачувае,
До козакив словами промовляе:
"Ой козаки, Вы бидни невольники!
Ой що сегодни у наший земли християньский великодная суббота,
А завтра святый праздник, роковый день великдень…"
Стон прошел по всему сборищу добрых слушательниц… С последним визгом струны словно оборвалось у каждой из них на сердце… Мотренька стояла как окаменелая, не чувствуя, как из ее широко раскрытых глаз катились крупные слезы и капали на красивые крашанки, которые словно замерли в ее руках.
В это время на крыльце панского дома показалась фигура старого гетмана. За ним вышли Кочубеи и находившиеся у них вместе с Мазепою гости. Кружок, обступивший лирника, при виде панов дрогнул и хотел было расступиться, но Мазепа махнул рукой - и все остановились.
Мотренька ничего этого не видела, не спуская глаз с лирника, который тихо тренькал по струнам и молча кивал седою головой, как бы давая роздых наболевшей груди и глотая накопившиеся в груди слезы. Около слепого лирника сидел маленький "хлопчик". Это был вожатый слепого бродяги и его "михоноша". Хорошенькое личико ребенка, которое, по-видимому, ни разу в жизни не было обмыто заботливыми руками любящей матери, непокрытая головенка с спутавшимися прядями никогда не чесаных волос, босые ноги, вместо сапог обутые в черную кору засохшей грязи, - все это, буквально "голе и босе", само напрашивалось на сожаление и участие; а между тем ребенок беззаботно играл красным яичком, не обращая внимания ни на вздыхающих слушательниц, ни на плачущую бандуру своего "дида".
А скрипучий голос "дида" опять заныл, мало того - и зарыдал, потому что зарыдали "бидни невольники":
Ой як козаки тее зачували,
Билим лицем до сырой земли припадали,
Плакали - рыдали,
Дивку бранку,
Марусю - Попивну Богуславку
Кляли - проклинали:
"Та бодай ты, дивко бранко,
Марусю - Попивно Богуславко,
Щастя й доли соби не мала,
Як ты нам святый праздник, роковый день великдень сказала!"
И важный Мазепа - этот "батько козацький", и Кочубей, и их гости, и все эти босые и обутые бабы и "жиночки", "дивчата", "дивчаточки" и "дитвора" - все это с глубоким вниманием и интересом слушало родную, дорогую для каждого украинца повесть страданий их бедных братьев, словно бы это было народное священнодействие, поминовение тех, которые теперь, в этот светлый праздник, изнывают в темной неволе, вдали от милой родины…
Но особенно потрясающее впечатление на женщин произвели последние, заключительные строфы думы, когда слепой поэт, нарисовав, как Маруся Богуславка, освободив невольников, прощалась с ними, - рыдающим голосом изображал это прощанье:
Ой, козаки,
Вы, бидни невольники!
Кажу я вам, добре дбайте,
В городы християньски утикайте,
Тильки прошу я вас одного - города Богуслава не минайти,
Моему батькови й матери знати давайте:
Та нехай мий батько добре дбае,
Грунтив великих маеткив не збувае,
Великих скарбив не збирае,
Та нехай мене, дивки бранки,
Маруси - Попивны Богуславки,
3 неволи не вызволяе:
Бо вже я потурчилась, побусурменилась -
Для роскоши турецькои,
Для лакомства нещастного!..
- Ото ж проклята? - невольно вырвался крик у молоденькой белокурой Горпины, которая все время молча слушала надрывающее душу причитанье. - От проклята!
- Де не проклята! - подтвердили бабы-Потурчилась суча дочка!
А Мотренька! Вся попунцовевшая от волнения, сожаления и стыда, при последних словах лирника бросилась к матери да так и повисла у нее на шее…
- Мамо! Мамо! - лепетала девочка. - Яка ж вона негожа… яка вона, мамо!..
- Хто, доню?
- Маруся - Попивна Богуславка…
И девочка разрыдалась… Все были растроганы… Даже молчаливый Мазепа, у которого заискрились старые глаза, тихо подошел к своей крестнице и перекрестил уткнувшуюся в подол Кочубеихи черненькую головку. Мотренька с той поры никак не могла забыть ни Маруси Богуславки, ни "бидных невольников"…