И все же этот тягостный для Джека день имел и свои маленькие радости, льстившие его самолюбию: галун, гимназическое кепи. А как приятно было упрятать наконец свои длинные ноги в синие форменные штаны, обшитые красным шнуром! Костюм был великоват, но его обещали подправить. Г-жа Моронваль наметила булавками те места, где надо было сузить или укоротить. Потом он познакомился с товарищами, чудными, но славными ребятами, несмотря на дикарские повадки. Он играл с ними в снежки в саду, на морозном воздухе, и эта неведомая забава была исполнена прелести для мальчика, который, точно в теплице, рос в будуаре хорошенькой женщины.
Одна вещь сильно занимала Джека. Ему не терпелось увидеть его королевское высочество. Где же все-таки этот маленький дагомейский король, о котором так интересно рассказывал директор? Может, у него каникулы? Или он в больнице?.. Как хорошо было бы с ним познакомиться, поболтать, подружиться с ним!
Он попросил, чтобы ему назвали по именам всех восьмерых "питомцев жарких стран". Но принца среди них не оказалось. Тогда Джек отважился спросить у долговязого Сайда:
- А что, разве его королевского высочества нет в пансионе?
Юноша с короткой кожей удивленно воззрился на него; при этом он так вытаращил глаза, что высвободилась малая толика кожи, и он получил возможность на миг закрыть рот. Он тут же этим воспользовался, и вопрос Джека остался без ответа.
Мальчик долго думал о загадочном принце, ворочаясь в постели и прислушиваясь к музыке. Порывы ветра доносили до него из главного корпуса звуки фисгармонии, перемежавшиеся с раскатистым басом человека, которого директор назвал Лабассендром. Все это очень мило гармонировало с шумом еще работавшего насоса и ритмичным стуком копыт - лошади соседа непрестанно колотили в стену.
Наконец воцарилась тишина.
В дортуаре, как и в конюшне, все спало, и гости Моронваля, прикрыв за собой решетчатые ворота, перегораживавшие проезд, уже двинулись по негромко рокочущей улице, как вдруг дверь дортуара, опушенная снаружи снегом, приотворилась.
Слуга-негритенок вошел с фонарем в руке.
Он отряхнул похожие на белый плюш хлопья, которые придавали ему забавный вид, подчеркивая темный цвет кожи, и углубился в проход между кроватями, понуро втянув голову в плечи, съежившись и дрожа от холода.
Джек разглядывал эту смешную фигурку и ее удлиненную тень на стене - она преувеличивала и карикатурно подчеркивала особенности обезьяноподобной головенки: выдающуюся челюсть, большие оттопыренные уши, шарообразный и слишком выпуклый череп, покрытый густыми, как шерсть, волосами.
Негритенок приладил фонарь в глубине дортуара, и комната слабо осветилась, как междупалубное пространство судна, а сам остановился, протянув большие замерзшие руки и обратив землистое лицо к теплу, к свету с таким добродушным, детским и доверчивым видом, что Джек тотчас же проникся к нему симпатией.
Греясь, он то и дело посматривал на застекленный потолок:
- Снига-то сколько!.. Снига-то сколько!.. - повторял он, дрожа как в ознобе.
То, как негритенок исковеркал слово "снег", да и самый звук его мягкого голоса, неуверенно выговаривавшего чуждые ему названия, тронули Джека, и он бросил на незнакомого мальчика взгляд, исполненный глубокого сочувствия. Тот заметил это и едва слышно сказал:
- А, новичок!.. Почему твой не спит, мусье?
- Не могу уснуть, - со вздохом отозвался Джек.
- Хорошо вздыхать, когда печаль имеешь, - пробормотал негритенок и наставительно прибавил: - Если бедный люд не умел вздыхать, бедный люд задохнуться как раз.
Говоря это, он расправлял одеяло на соседней койке.
- Так вы спите тут?.. - спросил Джек, изумленный, что слуга ночует в дортуаре вместе с воспитанниками. - Но где же ваша простыня?
- Для меня плохо простыни. Мой кожа слишком черная…
Негр произнес эти слова, слегка усмехаясь, и уже приготовился было улечься в постель полуодетым, чтобы не так мерзнуть, но внезапно замер, схватил висевшую на груди резную ладанку из слоновой кости и благоговейно прильнул к ней губами.
- Какая чудная медаль! - удивился Джек.
- Не медаль, - возразил негритенок. - Это мой гри - гри.
Джек понятия не имел, что такое "гри-гри", и тот разъяснил ему, что так называется амулет, вещица, приносящая счастье. Ему подарила этот талисман тетя Керика перед самым его отъездом из родных мест; она воспитала его, и он надеется, что в один прекрасный день возвратится к ней.
- Как и я к моей маме, - пробормотал маленький Баранси.
Наступила минутная тишина: каждый думал о своей Керике.
Спустя мгновение Джек спросил:
- А красиво в вашей стране? Это далеко отсюда? Как она называется?
- Дагомея, - ответил негр.
Джек даже привстал на кровати.
- Но тогда… тогда вы его знаете!.. Вы, может, вместе с ним приехали во Францию?
- Кого?
- Его королевское высочество… вы ведь знаете… юного короля Дагомеи?
- Это я… - простодушно сказал негр.
Джек ошалело уставился на него… Король?.. Вот этот слуга, который у него на глазах весь день с половой щеткой или с ведром в руках бегал по дому, одетый в рваный шерстяной красный жилет, который у него на глазах прислуживал за столом, ополаскивал стаканы?..
Однако в словах негритенка не было и тени иронии. На лице его появилось выражение глубокой печали, а глаза, казалось, пристально глядели куда-то вдаль, в далекое прошлое, где осталась его утраченная родина.
Потому ли, что на нем уже не было красного жилета, или же что-то магическое заключало в себе само слово "король", но только Джек находил теперь, что негритенок, сидевший на краю своей кровати, с голой шеей, в рубахе, распахнутой на темной груди, где поблескивал амулет из слоновой кости, вдруг обрел в его глазах обаяние, какое придает человеку высокий сан.
- Как же так вышло?.. - спросил он робко, будто выражал этим вопросом накопившееся в нем за день удивление.
- Да так уж вышло… так уж вышло… - ответил негр.
Внезапно он кинулся к фонарю и задул его.
- Мусье Моронваль недоволен, когда Маду оставлять свет…
Затем негритенок придвинул свою койку вплотную к койке Джека.
- Твой не спится, - проговорил он. - Мой никогда не спится, когда говорить Дагомея… Слушай!
И во мраке, где поблескивали лишь белки его глаз, зазвучала скорбная повесть…
Его звали Маду, как и отца, прославленного воина Ракк-Маду-Гезо, одного из наиболее могучих владык в странах золота и слоновой кости, которому Франция, Голландия, Англия присылали дары из-за моря.
У его отца были большие пушки, тысячи солдат, вооруженных ружьями, стрелами, стада боевых слонов, музыканты, жрецы, танцовщицы, четыре полка амазонок и двести жен. Его громадный дворец был украшен железом копий, узором из раковин и отрубленными человеческими головами, которые прикрепляли на фасаде после битвы или жертвоприношений. Маду вырос в этом дворце, куда отовсюду вливалось солнце, нагревая каменные плиты и разостланные циновки. Тетя Керика, предводительница амазонок, опекала его и, когда он еще был совсем малышом, уже брала с собой в дальние походы.
До чего же красива тетя Керика! Высокая и сильная, как мужчина, в синей тунике, с ожерельем из стеклянных бус на голых руках и ногах, с луком за спиною, с развевающимися и колышущимися конскими хвостами у пояса! А на голове у нее, в густых, как шерсть, волосах, два небольших рога антилопы сходятся в виде полумесяца, как будто чернокожие воительницы сохранили традиции Дианы, белолицей охотницы!
И какой меткий глаз, какая твердая рука! Она одним махом вырывала клык у слона, отрубала голову воину из племени Ашанти! Но хоть и грозна бывала порою Керика, а со своим любимцем Маду она всегда обращалась ласково, дарила ему ожерелья из янтаря и кораллов, шелковые набедренные повязки, расшитые золотом, и тьму раковин, которые заменяли монеты в их стране. Она даже подарила ему небольшой карабин из золоченой бронзы: Керика сама получила его от английской королевы, но он был для нее слишком легок. Маду стрелял из карабина, когда тетя брала его с собою на охоту в бескрайние леса, где деревья оплетены лианами.
Деревья там росли так густо, у них были такие широкие листья, что солнце не проникало сквозь эти зеленые своды, где звуки отдавались гулко, точно в храме. Но здесь все-таки было светло, и громадные цветы, спелые плоды, птицы яркой окраски, перья которых свисали с высоких ветвей до самой земли, - все блестело, все искрилось, переливалось, как драгоценные камни.
В гуще лиан раздавалось жужжание, шум крыльев, шелест. С виду безобидные змеи покачивали своими плоскими головами, но из их пасти высовывались жала, черные обезьяны перемахивали с одного высокого дерева на другое, а большие таинственные лесные озера, в которые никогда не гляделось небо, были разбросаны, точно зеркала, в этом громадном лесу. Отражаясь в них, он как бы уходил под землю, вбирая в себя густую зелень, среди которой порхали птицы с ярким опереньем…
Джек не выдержал и прервал рассказ.
- Воображаю, как это красиво! - воскликнул он.
- Да, сильно красиво, - подтвердил негритенок, который, пожалуй, все несколько преувеличивал, ибо видел свою страну сквозь магический кристалл разлуки, детских воспоминаний и стремления приукрашивать, присущего народам, рожденным с солнцем в крови.
- Да, сильно красиво!..
Пришпоренный вниманием нового товарища, он продолжал свое повествование.
Ночь преображала леса.