Было скучно; парикмахер щелкнул серебряным портсигаром, откинулся на спинку и закурил.
- Дозвольте узнать, - сладко и насколько можно нежно даже спросил Уклейкин. - Что ж мы тут будем… рассуждать?
- А вот… - невнятно ответил парикмахер и затянулся папироской.
- А-а…
Уклейкин чувствовал себя не совсем удобно. Приходилось сидеть прямо, в непривычном положении. Понывала поясница, и хотелось курить, тем более что парикмахер затягивался особенно смачно и даже стряхивал пепел на торчавший уголок рыжего пальтишка. Потом вынул небрежно золотые часы и щелкнул под самым носом Уклейкина.
Послышался шорох: кто-то раздавал маленькие бумажки. Дали и парикмахеру, а Уклейкин опоздал, так как сзади, из-за плеча, выдвинулась чья-то пухлая рука с толстым кольцом и забрала остатки.
- Дозвольте вас спросить… это что ж будет?
- Листки, - вяло сказал парикмахер.
- А-а… Про выборы?
Но ответа не последовало, так как парикмахер закашлялся и долго сморкался.
Становилось жарко. Уклейкин чувствовал, как смокла рубаха, а парикмахер морщился, слыша струйки лука и прели.
В тоске взглянул Уклейкин наверх. Там гудели, курили, стряхивая вниз пепел. Кто-то даже плюнул в проход. Кто-то сморкался в стрелку. Там было привольно. Сидели на барьере, на шубах, и даже лущили семечки.
- Скоро, что ль?.. Пора начина-ать!
"Черт меня сюды понес. Эх, народищу-то что набилось", - думал Уклейкин, обводя глазами верхотурье.
Он уронил картуз, нагнулся и учуял тяжкий запах от ног.
Звонок.
XIV
На открытой сцене, изображавшей из приставных декораций комнату, за маленьким столиком сидел знакомый заказчик, следователь Стрелков, и звонил. За ним, на стульях, - господа в пиджаках.
Все стихло. Уклейкин насторожился.
А председатель, назвав собравшихся "гражданами избирателями", заявил, что так собрались они впервые, что они "призваны… законом! - это слово прокатилось особенно внушительно, так как председатель обладал густым басом, - на великое строение земли…"
Уклейкин опять уронил картуз, завозился и услыхал шипенье парикмахера:
- Тише… вы!
Далее председатель сказал, что, прежде чем приступить и т. д., надо выбрать председателя. Сейчас же выбежал кто-то сбоку и предложил Стрелкова. Галерка отозвалась немедленно и решительно:
- Просим! Стрелкова!!! Он мо-жет!
Но неподалеку крикнул кто-то:
- Балкина!
И началась борьба.
Встрепенулся парикмахер и закричал пронзительно:
- Просим!.. Пожалуйста!.. Балкина!.. Но Балкина желали не все, а галерка настойчиво требовала Стрелкова.
- Балкина кричите! - толкнул парикмахер в бок Уклейкина. - Балкина!.. Бал-ки-на-а!!
Но Уклейкин не крикнул, выжидая и все еще чего-то опасаясь.
А председатель, тот самый, что говорил, открывая собрание, уже раскланивался и призывал к порядку.
"Победили. Наши победили", - почему-то решил Уклейкин.
К столику председателя стали подходить и что-то шептать.
"Должно быть, поздравляют".
- Господин пристав!.. Вы куда? - уверенным густым басом сказал председатель. Повернулись головы.
- Полиция, по закону о предвыборных собраниях… присутствовать здесь… не может! Прошу вас покинуть собрание!..
Это было так неожиданно. Это было прямо невероятно. Уклейкин разинул рот и ждал, что будет. А с галереи уже неслось радостное и угрожающее:
- Вон!.. Бр-раво!..
И ничего страшного не случилось. Пристав на секунду пришел в замешательство, сделал неопределенный жест и, полуоткрыв рот и не сказав ни слова, скрылся под ликующий рокот голосов.
- Ти-ше!.. Прошу успокоиться…
Уклейкин с благоговением и благодарностью взирал на председателя, причмокивал и думал, что такого человека обязательно надо выбрать.
И голос и ухватки. И вообще - молодчина.
Он почувствовал свободу движений и уверенно откинулся на спинку. Галерея еще не успокоилась.
- Горлопаны… только бы им… - сердито сказал парикмахер. - Напустили мужичья…
Он вынул платок и стал сеять резедой.
- Что ж… Теперь все одинаки… - примирительно и сколько можно вежливо сказал Уклейкин. - Выражать желают себя потому…
- С вами не говорят - и не лезьте.
- И я… тоже с вами не разговариваю… и вы…
Он сказал это дрогнувшим голосом, шепотом, и сразу почувствовал, что стена, только что разделявшая его от этого господина с часами и резедой, упала и он может разговаривать и "выражать", так как парикмахер замолчал.
А председатель уже говорил резко и внушительно, что, прежде чем намечать кандидатов, необходимо выслушать представителей разных политических групп, необходимо тщательно взвесить, вдуматься, сознать и т. д.
Уклейкин с непривычки разбирался плохо: было много непонятных слов и выражений. И спросить ни у кого нельзя. Слева сидел вялый старичок и, положив подбородок на палку, клевал носом, а с парикмахером установились натянутые отношения. Но суть была понятна, понятна главным образом потому, что председатель говорил твердо, точно рубил, часто упоминал слова "право" и "гражданин", и у него выходило "пр-р-р-аво", и веяло бодростью от его уверенных жестов, и каждое понятное слово в конце концов укрепляло надежду, что все председателю известно, все для него просто и что все будет выполнено.
"В-во-от голова! - радостно думал Уклейкин и торжествующе поглядывал на парикмахера. - Где Балкину твоему до него! Ведь это что!"
- Слово принадлежит профессору Окуневу.
Сейчас же вышел бледный, седенький старичок в очках, в пиджачке и с пачкой листочков в руке. Поправил очки одним пальцем и поклонился.
Его встретили снизу легкими аплодисментами, немного поддержала и галерка. А старичок подождал, когда все успокоится, медленно отпил из стакана, сверкнул очками, откашлялся и начал:
- Граждане избиратели!
- Бр-раво! - крикнул кто-то с галерки.
- Тише!.. Шшшш…
От крика с галерки Уклейкину стало особенно весело, и он почему-то решил, что старичок будет "за нас".
А старичок оказался ни за кого. Он заявил, что сам говорить не будет, а будут говорить цифры. И Уклейкин недоумевал.
Речь свою старичок начал тихо, точно подкрадывался к чему-то, таинственно и мягко. И чувствовалось, что он неспроста говорит, а тонко подсмеивается над кем-то, ядовитый такой старичок, а лицо строгое, вдумчивое, словно он читает молитву. И чем дальше говорил старичок, тем внушительнее и язвительнее становился его голос. Цифры, цифры и цифры…
Они сыпались с листочков и прыгали в притихшей зале, смеялись и впивались в живую массу, а за ними валились новые - трескучим, жалящим роем. С жадностью впитывал их в себя Уклейкин. А старичок скажет цифру, оглушит, заглянет кверху, сверкнет очками и опять скажет новую цифру.
- Возьмем теперь… сахар! В Англии на душу в год потребляется… восемьдесят фунтов! В Соединенных Штатах - шестьдесят! в мааленькой Дании - тридцать… а у нас… двенадцать!
Молчание.
- И стоит он в Англии - восемь копеек, а у нас… шестнадцать!.. и выше!..
Это было совсем понятно и интересно. Потом старичок поговорил о чае, о хлебе, о заработной плате. Потом о болезнях и смертности, потом о грамотности; потом обратился к положению земледельцев. И сыпал цифрами… Перечислит все государства, остановится, обведет глазами зал и скажет тихо-тихо и как бы печально-насмешливо:
- А у нас…
И Уклейкин догадывался, что "у нас". Начинали смеяться на галерке, и смеялись как-то чудно, точно так тому и быть, что "у нас", и даже ничуть не страшно.
И когда старичок готов был дать сравнение и лишь выдерживал паузу, с галерки задорно спрашивали:
- А у нас?..
Уклейкин совсем ободрился, поняв, что не ошибался, собственным умом дойдя до сознания, что плохо у нас. И еще более ободрился, потому что совсем ясно было, что старичок "за нас", - и решил выбрать его безусловно и запомнил фамилию: Окунев.
Старичка проводили оглушительными аплодисментами, а с галерки кричали:
- Спасибо!
Уклейкин тоже кричал и хлопал, весело поглядывал по сторонам и подмигивал, точно хотел сказать: "Вот так старичок!.. Загну-ул!.."
Потом выступил господин с лихо зачесанным хохлом - адвокат. Говорил очень понятно, пересыпая речь остротами и прибаутками, и искал галерку. Заявил, что говорит от имени партии, которая жаждет и может устранить все те "а у нас", о чем говорил только что достоуважаемый профессор. В сильных местах речи ерошил волосы, обещал сбавить налоги, дать земли неимущим, рассказал остроумный анекдот о бюрократе и закончил удивительно удачно:
- А уж всех этих господ, что ходят с кокардами, мы с вашей помощью поставим на точку!..
Галерка была побеждена.
[ - Бр-раво! На точку их!.. Ай да Лександр Ликсеич!
- Бр-раво! - кричал Уклейкин. - На точку!..
- Сам не попади на точку… - сказал парикмахер.
- Я с тобой не разговариваю, - огрызнулся Уклейкин. - Браво!..
Теперь он уже совсем освоился, снял пальто и, сказав про себя: "А, шут их…" - свернул и сунул под стул, распространяя едкие струйки горечи и пота.
Адвокат понравился особенно, и Уклейкин решил и его записать.
Потом выступил незнакомый человек в пальто и говорил такое, что жутко было слушать. Кое-кто крикнул раздраженно:
- Вон его!
Но галерка заглушила и требовала продолжения:
- Просим!
Уклейкин нашел в словах много интересного, и самое интересное было то, что иногда и он сам подумывал о подобном. Раза два председатель останавливал горячего оратора и за то много потерял в глазах Уклейкина.