Уклейкин жалел, что не записали старичка, но успокоился, когда ему объяснили, что старичок обязательно пройдет где-то в другом городе.
К народному дому, где происходили выборы, Уклейкин пришел рано, к восьми утра, хотя в объявлении рекомендовалось ему явиться между четырьмя и шестью часами, в порядке нумеров. Но было трудно сидеть дома и ждать в такое горячее время. Везде разговоры, афиши, да и день праздничный.
Билет с кандидатами, тщательно завернутый в газету, был запрятан в боковой карман пиджака. Эта маленькая бумажка, лежавшая возле сердца, подымала дух и будила надежды. Вот он, Уклейкин, простой сапожник, а, оказывается, нужен для общего дела, и эта бумажка пойдет из его кармана куда-то туда. Пробуждался азарт: чья возьмет.
Те, другие, которые за Балкина и вообще против него, Уклейкина, тоже расклеили афишки, суют свои бумажки и упрашивают, а он идет против них, против Балкина и городского головы, против всех. И никто ничего ему сделать не может.
Чья возьмет? Ну, это ясно. Конечно, те, с кем он, Уклейкин.
- Давай, давай… годится, - говорил Уклейкин, собирая в карман бумажки "тех". - Обязательно за вас… А сам думал: "Меньше останется".
- Вот, годи, как накладем… Вдрызг полетите!..
- Кто?.. Мы? - кричал шорник с Золотой улицы. - Да нас тут самая сила! Берите, православные!..
- Старайся, брат, старайся… - язвил Уклейкин. - Дом выстроишь…
- У нас есть… Вот которые беспортошные…
- И вдруг напаяют!.. Как бы домик-то не убег…
Образовались группы. Спорили. На площади, в стороне от полиции, шло состязание. Уклейкин старался за своих.
- Мы за рабочий народ, за права… за слободу! - кричал он. - У кого брюхо толстое да дома в три етажа, таких нам не надо!
- Духу у вас нет настоящего… русского! - укорял шорник.
- Вот поглядим, какой у вас дух, как выпустим! Ишь катит!.. В бобёрах!..
К подъезду подкатил толстый кучер, и городской голова вошел в дом.
- Скушный… - не унимался Уклейкин. - Ну, мы его выберем… Ну, давай, что ль, бумажку-то… Ну вот, мальчонке мому на кораблики…
- У, обормот… В морду тебе!
- Дай, на… Раньше это меня всякий мог в морду-то слазить, а теперь погоди… Теперь избирательное право! Что?.. Теперь тайное право… На-ка вот, узнай, за кого я!.. На-ка!.. В кармане вот у меня. Может - я тебя написал? а?.. Больно борода у тебя хороша… А может, голову написал? Дом мне его ндравится…
- Ха-ха-ха… Bo-острый, шут…
- Кто это?
- Сапожник Уклейкин разговорился… Ну-ка!
- Смотри, как бы рот-то не завязали! - грозил шорник.
- Завязок таких нет… Были, да семнадцатого числа все вышли…
- Сыщутся. Ты народ-то не мути!
- Чай, не вода… Да не плачь, не впишу…
- Ха-ха-ха… Зубаст сапожник!..
- Будешь зубаст, как мяконькова-то не дают…
- Пускать начали… Ну, господи благослови…
- Ваша повестка? - спросил околоточный в нитяных перчатках. - Та-ак… Пожалуйте…
"Ага, - подумал Уклейкин. - Вот уж и "пожалуйте"… А бывало…"
В зале театра, где еще так недавно было шумно и занятно, теперь царила жуткая, выжидающая тишина. Стоял стол под зеленым сукном, за столом члены комиссии с серьезными лицами. Горели лампы под зелеными колпаками. Перед столом высокий деревянный ящик, перевязанный бечевками, с яркими пятнами сургучных печатей.
У ящика, в кресле, плотная фигура городского головы в бобровой шубе внакидку. Разлитая в темном театре выжидающая тишина, тусклые зеленые пятна ламп, молчаливая комиссия и сам голова у ящика - придавали собранию вид подозрительного, тайного заседания. Уклейкин почувствовал жуть и подвигался к столу, стараясь не стучать сапогами.
Страшно важное вершилось в тиши.
- Уклейкин, Димитрий Васильевич… - прочел голова повестку.
И, как эхо, в пустом театре отозвалось:
- Уклейкин, Дмитрий Васильевич… Есть… No 4261.
- Так. No 4261… Позвольте…
Уклейкин хотел опустить сам, но этого ему не дозволили, и на его глазах заветный листок окунулся в ящик.
- Больше ничего-с… - сказал городской голова.
Точно гора с плеч свалилась. Какое-то большое, важное дело сделано, и теперь не повернешь. Нечто похожее испытывал он, когда, бывало, отходил от причастия. И хотелось перекреститься.
Он шел к выходу, а навстречу заглядывающей вперед вереницей тянулись еще и еще, знакомые и незнакомые. Вот и сам председатель собраний, Стрелков.
Уклейкин осклабился радостно, и тот вежливо приподнял шляпу.
Сказать ему разве, что за него? Но удержался, вспомнив, что выборы тайные. Эта тайна особенно нравилась ему. Никто ничего не знает, ждет, - и вдруг - пожалуйте!
"Нет, голова-то! "Вы" говорит. Может, думает, что за него подал. Держи карман! И по отчеству… Митрий Васильевич… Эх, Матрены нет!.. Прониклась бы… А то все равно не поверит…"
- Чего толчешься тут? Проходи… нечего тут! - крикнул околоточный, когда Уклейкин остановился на ступеньках крыльца.
Ему хотелось, чтобы его все видели, что и он был в комиссии и подавал, и потому он стоял на ступеньках.
Окрик резнул Уклейкина. Он даже явственно почувствовал, как рука околоточного коснулась его плеча. Острое, злое чувство дрогнуло в нем, он хотел ответить, но только вызывающе взглянул в безусое лицо, перевел глаза на перчатки и кобуру и отошел в сторонку, ворча под нос:
- Нечего толкаться… Я записку подавал… По-ли-ци-я!..
Он стоял в сторонке и все еще вызывающе глядел на околоточного, дожидаясь, когда тот встретится с ним глазами. Но околоточный ни разу не поглядел в его сторону: избиратели шли густой массой и предъявляли повестки.
"Господи!.. Все идут, идут… Си-ила…" - думал Уклейкин, оглядывая подходивших с сосредоточенными, застывшими лицами, точно таившими что-то от всех, - то, что известно им одним.
И было грустно сознавать, что все кончилось, что от него ничего больше не требуется. Не будет больше собраний, опять все по-старому пойдет.
Он уже чувствовал потребность того нового, что пронизало серенькую жизнь его яркой полосой.
И не хотелось уходить от народного дома. Он вздохнул и вмешался в толпу, где все еще горячо спорили о "ваших" и "наших".
XVII
- Поговорил я с подчаском! - сказал Уклейкин жене. - Ошпарил его здорово.
Ему хотелось верить, что это так и было, что он "поговорил".
- Кончил, что ль, таскаться-то?
- Куда я таскался? куда? Как ты так можешь говорить, а?.. Я в трактир хожу?.. а?.. в трактир?.. Баба несуразная!.. А?.. Таскаться?!
В нем сразу поднялось все острое и больное, что последнее время умирало. Слово "таскаться" оскорбило его. То, что он делал все эти дни, было так необыкновенно, ново. Оно его захватило, держало в состоянии сладостного напряжения, отодвинуло далеко-далеко все похожее, скучное, к чему он привык и о чем не хотелось теперь и думать. И вдруг - "таскаться"! Словно сон светлый снился ему, - так все не похоже было на жизнь, на его мертвую жизнь. И грубая рука толкает его и будит. Ведь скоро все новое пойдет и уже идет, а тут Матрена не желает ни с чем считаться. Не может проникнуться тем, что стало жить и теплиться в нем. Что это такое, он не знал, но переживал и берег. Что-то должно случиться скоро. Нечто похожее испытывал он раньше, когда кто-нибудь звал его на именины и он, сидя на липке, раздумывал, как он вечером пойдет и будет угощаться. Или когда наказывали прийти к новому богатому заказчику и он высчитывал, сколько следует запросить.
Но то, что он переживал теперь, было неизмеримо лучше, только непонятнее.
И потому он крикнул на Матрену, и крикнул не со злобой, а скорее с тоской. Должно быть, это был особенный выкрик, потому что Матрена как-то особенно оглянула тощую его фигуру и сказала уступчиво:
- Ну-у… Время тратишь-то… Вон починка второй день валяется.
- Знаю! - с сердцем сказал Уклейкин, сел на липку и начал работать, выставив острые плечи.
Матрена видела его осунувшееся, зеленоватое лицо, ввалившиеся щеки, бледные, прозрачные уши. Слышала, как переливались хрипы в его впалой груди.
"Чисто мертвец стал… И не пьет, давно не пьет… И тощий же стал".
И повернулось что-то в душе, не то жалость, не то тоска. Она не раздумывала.
- Хошь ситничка-то?
Уклейкин забыл, что с утра ничего не ел. Он с удивлением взглянул на жену, хотел было сказать ласковое что-нибудь в ответ - и не нашелся.
- Что ж, дай… - задумчиво сказал он и вздохнул.
И, когда Матрена подавала ему ломоть, он глядел в окно. Там было ясно. На противоположном доме ярко горели окна и сверкал снег. Подтаивали сосульки. Шла капель, первая весенняя капель.
Он жевал, чмокая и двигая носом, не отрывая глаз от ярких пятен на стекле. Было тихо. Слышно, как спешили одна за другой капли.
- В деревне теперь хорошо… - сказал он с глубоким вздохом. - Грачи прилетят.
Тишина и капель, сосульки тают, и яркое солнце в небе.
- Ежели бы деревня у нас была, я бы…
- Ну, болтай…
- Я бы… рябину посадил… большу-ущую рябину… или бы березу сучковатую…
- Ну?..
- Ну… и наставил бы скворешников.
- Ну?..
- Скворцы бы пели…
Помолчали.
Старый заскорузлый сапог лежал на коленях. Уклейкин жевал ситный, а за окном постукивала капель. Часто-часто.
Спешила весна.
- А то еще… - говорил Уклейкин, жуя и смотря через окно, далеко куда-то, в то, что таилось в нем самом, - петухи по весне весело кричат…
Солнце передвинулось, подкралось и вдруг брызнуло зайчиками в тусклые стекла. Зайчики заиграли, заюлили по потолку, забились в паутинных углах - веселые, весенние зайчики.