Как тихо!.. Только птенчик попискивает в гуще листвы… Почему бы и мне не насладиться созерцанием сверкающих звезд и влюбленных глаз?
Мелькают какие-то огни. То лампы горят в беседке с содовой водой, а там вон спичка… Но что мне в конце концов спички, содовая вода и прочие изобретения, когда вокруг меня ночь, а надо мной небо и шелест деревьев?
Места эти как будто знакомы мне и незнакомы… Кажется, я заблудился, - это доставляет мне удовольствие!
Сейчас я в том настроении, когда восхищает даже обесславленный птичий щебет и волнует развенчанная луна. Какая буря чувств!.. Я мог бы, кажется, излить в пении всю мою душу, столь не похожую на души других людей, но… мне уже хочется есть, и к тому же я опасаюсь, что не хватит места в "Курьере".
― СОЧЕЛЬНИК ―
Когда я принес к себе в комнату какой-то, между нами говоря, совсем неказистый пирог, приобретенный на собственные (в поте лица заработанные) тридцать копеек, когда я собственными руками затопил печку и собственными щипцами наложил уголь в собственный пузатый самовар, я почувствовал себя, должен признаться, довольно глупо.
Что за черт! Я, такой порядочный и достойный человек, я - опора и сотрудник стольких периодических изданий, я, у которого здесь родные, там друзья, тут сваты, - буду в этот вечер один как перст, когда самый последний из разносчиков "Курьера" веселится в семейном кругу…
Э, скверно!
По правде говоря, вчера я таки клюнул маленько, но то, что было вчера, не может удовлетворить сегодня. Я не голоден, мне не холодно, но мне хочется видеть сейчас рядом с собой веселое человеческое лицо, которое изгнало бы из моих роскошных апартаментов скуку и дурное настроение.
Я чувствую, что зол на весь мир. Будь я в силах, я растер бы луну в нюхательный табак, остановил бы бег земли лет на сто, а солнце так заморозил, что оно бы у меня и не пискнуло. Но сделать это невозможно, и я ударяю табуретом о пол так, что ножки разлетаются во все стороны. Валентия, когда он явится с поздравлениями, я встречу с кислым лицом, а против хозяина начну процесс за то, что он не освободил мне до сих пор подвала.
- Как поживаешь, недотепа?
- Однако…
Я оглядываюсь… Позади меня какая-то дама. Чепец с желтым бантом и тюлевым рюшем, от ватного салопа несет рыбой, как от торговки сельдями, в одном кармане - маковник, в другом - паяц, а под мышкой какой-то оловянный снаряд с деревянной ручкой… А талия у этой дамы! В три обхвата… платите мне по шесть грошей за строку, если вру!
- Ну! и чего ты на меня глаза пялишь? - провизжала дама.
- С кем имею честь?.. Не с пани ли Люциной?
Я назвал первое попавшееся имя, которое, как мне казалось, больше всего соответствовало внешности, соединявшей в себе незаурядную энергию с необыкновенной деловитостью.
- Ты что, с ума спятил?.. Какая Люцина?.. Не Люцина, а Ви… ги… лия!.. Понимаешь?
- Вигилия?.. Красивое имя, честное слово. Будьте же, милостивая пани, так добры…
- Почему ты называешь меня пани, глупец этакий… разве ты не видишь, что я дух?
- Дух?.. Но Вигилия - это… как будто особа женского пола.
- У духов нет пола…
- В самом деле? Разве?..
- Ну-ну! Хватит! Одевайся и пойдем, мне некогда с тобой любезничать.
Допуская, что руки дамы такой корпуленции могут в случае надобности двигаться с той же стремительностью, как и язык, я не мешкая натянул шубу на плечи и шапку на уши. Через несколько минут мы были уже на улице.
- Дальше, милостивая государыня, я не пойду, - объявил я своей спутнице, ухватившись обеими руками за перила покрытой коврами лестницы. - Дальше я ни шагу, ибо если кто-нибудь нас увидит, то… Сами понимаете!
- Я призрак! - прошептала дама, положив жирную руку на хрустальную дверную ручку. - Мне ничего не сделают, ну, а ты - ты как-нибудь вывернешься… Наконец, за тебя поручатся редакторы!
Она толкнула дверь, затем меня в дверь, и мы очутились в передней.
Господи помилуй! Какие гостиные, какая мебель, какое освещение!.. Пышная фигура моей спутницы с необыкновенной отчетливостью отражается в паркете. Ковер на столе, ковер под столом, бархат на диване… На мраморных тумбах стоят урны и длинногорлые этрусские вазы, кресла такие, что в самом худшем из них наслаждение сидеть даже тогда, когда вам снимают голову с плеч. А портьеры!.. А золотые кисти, тяжелые, как смертный грех!
Я вздохнул:
- Боже мой! Вот бы мне, бедняку, праздновать сочельник в этакой гостиной.
- Погляди! - прошептала моя спутница.
Я просунул голову между рукой и талией моей спутницы и, заслонившись портьерой, смотрел.
В гостиной было двое: молодая красивая блондинка (просто конфетка - скажу я вам) в длинном платье и какой-то столь же худой, как и скучающий, щеголь, который сидел на диване, поминутно перекладывая ноги с колена на колено и прочесывая пальцами довольно жидкие бакенбарды.
- Ты все же уходишь, Кароль? - спросила блондинка голосом, который пронзил мое сердце, как игла обойщика матрац.
- Я останусь, Анеля, если только… - отозвался я.
- Да тише, ты-ы… - пробурчала Вигилия, бесцеремонно прижимая мою голову к своей подбитой ватой талии.
- Мне необходимо пойти, душечка, честное слово, - соизволил наконец ответить щеголь, снова перекладывая ногу на ногу.
- И ты оставляешь меня одну даже в такой день, Кароль?
Голос блондинки просверлил мне лопатку и застрял где-то в шубе.
- Предрассудки! Сентименты! - зевнул щеголь.
- Ты совсем не думаешь обо мне.
- Тебе только так кажется, мой ангел, - ответил щеголь, поднимаясь. - Если бы я о тебе не думал и не соблюдал старых обычаев, я не купил бы тебе к рождеству гарнитур за триста пятнадцать рублей с полтиной, считая извозчика. Ну, будь здорова.
Сказав это, он наклонился к прелестной даме в длинном платье, поцеловал цветок, приколотый к ее волосам, и вышел.
В это мгновенье в противоположной двери появился лакей во фраке.
- Кутья на столе…
- Можете есть, - ответила блондинка, прикрывая платком лицо.
- А вы, милостивая пани, не сядете за рождественский стол?
- С кем же?
- Со мн… - вырвалось у меня.
- Молчи! - пробурчала старуха, выпроваживая меня на лестницу.
О блондинка, блондинка! Если бы ты знала, как горячо билось для тебя чье-то сердце по другую сторону нарядной портьеры.
Мы снова остановились, на этот раз у желтого, одноэтажного, покосившегося домика, покрытого старой дранкой; при виде его, сам не знаю почему, мне припомнилась народная песенка:
Домик низенький…
и т. д.
Вигилия прислонилась к оконному косяку, я стоял рядом с ней. Боже, эти люди не знают даже, что такое двойные рамы, и вряд ли их защищает от холода эта кисейная занавеска и большая закопченная печь, в которой тлела горсточка углей.
Посреди комнаты стол, покрытый белой, недостаточно длинной скатертью, вокруг стулья: один обитый, второй деревянный, и простая табуретка. В одном углу - топчан, в другом - детская кровать с сеткой, когда-то покрытая лаком, между ними дверь в альков - вот и все.
В комнате три человека: слепой старик, очень бледная женщина и девочка в траурном платьице.
- Папочка, уже звезды взошли, сядем за стол, - сказала женщина.
- А что ваша милость соизволит подать сегодня? - спросил старик.
- Борщ есть, дедушка, селедка и клецки, - вот! - ответила девочка.
- Ого-го! Настоящий бал!
Женщина тем временем принесла просвирки; отломили по кусочку и приложились.
- Папочка, - сказала снова хозяйка, - вот тебе шарф к рождеству, теплее будет.
- А я, дедушка, подарю тебе пачку табаку.
- Ах ты девочка моя, Ганя дорогая! - воскликнул старик, стараясь нащупать руками голову внучки. - Я-то табаку не нюхал, чтобы тебе вот эту куколку подарить, а ты мне табак припасла, наверно из завтраков своих откладывала?
И он вытащил из-за пазухи дешевенькую куклу в розовом платье.
- Какая красивая! - восторгалась девочка.
- А тебе, Касюня, я тоже шарфик купил… Хорош? И он протянул женщине вязаный платок.
- Красный, папочка…
- А, чтоб им! - заворчал старик. - Сказали, что черный.
Кто-то постучался в дверь.
- Войдите, пожалуйста! Кто там?
На пороге появился широкоплечий здоровяк в тулупе.
- Это я, сосед (кобыла меня залягай!..)… Да будет благословен…
- Пан Войцех! - воскликнула женщина. - Во веки веков…
- Просвиркой угости, Ганя, - сказал старик, протягивая руку.
- Я, с вашего позволения, пришел просить вас к нам на сочельник. И старуха моя, с вашего позволения, и Зося, и все остальные (чтоб у меня ось лопнула в пути, если вру), все скопом просим вас. Вот как!
Закончив свою речь, он сплюнул сквозь зубы.
- Но, пан Войцех, мы не смеем вас стеснять…
- Ни к чему это вы! (Чтоб мне сапом заболеть!) Я без вас не уйду.
- Мы всегда дома… - робко пробовала возражать женщина.
- Дома, дома - ну и что из того? Пусть меня заставят евреям воду возить, если вас тут кто-нибудь держит на привязи. Ну же!
Невозможно было дольше сопротивляться такому идущему от чистого сердца приглашению. Старик взял дочь под руку, внучку за руку, и они вышли.
Во дворе шествие столкнулось с нами.
- Да благословит вас бог! - крикнула Вигилия.