Милый Владек, оскалив белые зубы, уставился на свои зеленые перчатки, а панна Зофья, покраснев в сотый раз, заметила:
- Очень любопытно, что же такое этот ваш Саксонский или, как его там, Варшавский сад?
- Он, наверное, круглый, - строит догадки двадцатилетний Владек, переходя с правой стороны на левую.
- Наоборот, милый пан Владислав, - возражаю я, - он четырехугольный, а если вас интересуют топографические подробности, могу вам сказать, что на восток от него расположена Саксонская площадь, на запад - рынок за Желязной Брамой, на юг - Крулевская улица, а на север - множество больших домов, - это Вербовая улица, Сенаторская и Театральная площади.
Слушатель мой, очевидно, уразумел это пояснение и перешел с левой стороны на правую.
- А ворота там есть какие-нибудь?.. - снова задала мне вопрос панна Зофья тем прелестным голоском, которому прощаешь даже глупости.
- Конечно, есть, пани, в виде железной решетки.
- О-о-о! - удивилось все общество.
- И там не одни ворота, а целых шесть…
- О-о-о! - раздался снова взрыв удивленных возгласов.
- Первые, - продолжал я, - выходят на Саксонскую площадь, вторые к Евангелическому костелу, третьи на Маршалковскую улицу, четвертые на рынок, пятые на Жабью улицу и шестые на Нецалую.
- Мама… мама!.. - вдруг закричал потный от усталости Франек, - а через забор мы будем перелезать?
- Франек, веди себя прилично! - строго сказала его сестра. - Так расскажите нам, пан Болеслав, что же там еще?
- Прежде всего, уважаемая панна, там четыре угла…
- Хи-хи-хи! Какой ты шутник, пан Болеслав, - развеселилась мама.
- Четыре очень интересных угла: в северо-восточном находится тир…
- Иисусе! Мария! - в изумлении всплеснули руками дамы.
- Ну, уж я там постреляю, - обрадовался Владек и перешел налево.
- Но тир не действует уже несколько недель.
- Что-нибудь испортилось?.. - догадался Владек - уже справа.
- В юго-восточном углу помещается кондитерская…
- А-а! Пойдемте есть мороженое. Мама, я хочу мороженого, - прервала меня панна Зофья.
- Пойдем, пойдем!
- В юго-западном углу находится кумысное заведение, минеральные воды и молочная…
- Господи Иисусе! - удивилась мама. - В таком саду - молочная!.. А простоквашу можно там получить?
- Конечно, можно!
- Так мы зайдем и туда.
- В северо-западном углу имеется площадка для детей…
- Боже мой! - умилилась матрона. - Что же они там делают?
- Играют с няньками.
- Крошки мои дорогие! Ну, какой же ты, право, пан Болеслав, и все-то ты знаешь!
Пока дамы удивлялись, мы пересекли Саксонскую площадь, перешли улицу, где нас чуть не задавили, и оказались у главного входа. Я заметил, что лицо панны Зофьи становится пурпурным и что в душе ее временного обожателя зарождаются кое-какие сомнения относительно серого пиджака, темно-зеленых перчаток и светло-оливковых "невыразимых".
- Нельзя, нельзя!.. - загремел в эту минуту сторож, отгоняя какого-то субъекта весьма неприглядной внешности.
- Почему его не пускают? - шепнула мне на ухо встревоженная мама.
- Он плохо одет, - поспешил я успокоить ее.
- А наши…
Не успела она договорить, как и до нас дошла очередь.
- Покорнейше прошу, господа, взять собачку на поводок.
- Биби на поводок? Биби? - вскрикнула панна Зофья.
- Это ее зовут Биби? Ну, так Биби…
- Что же делать, пан Болеслав? Ведь у нас нет поводка Владек, тебе придется, пожалуй, отнести бедную Биби домой.
- А можно ее повести на веревочке? - спросил у сурового стража ошеломленный Владек, впервые за все время позабыв о цвете своих перчаток.
- Можно, можно.
Получив разрешение, белобрысый наш спутник произвел несколько манипуляций над своим пиджаком, и через минуту красотка Биби, фыркая и упираясь, следовала за нами на короткой веревочке. Да и пора было, так как публика уже начинала на нас оглядываться.
- Вода… вода!.. Течет… течет!.. - радостно завопил Франек, увидев проливающий слезы фонтан.
- Франек, веди же себя прилично! - опять увещевает его сестра. - Это фонтан, правда, пан Болеслав? Ах, какой красивый!
Я молчу, размышляя, однако, не о фонтане, а о двадцатилетнем Владеке, который стоит в своем бархатном картузе, широко разинув рот. Между тем публика снова глазеет на нас, панна Зофья снова краснеет, я сам чувствую себя несколько смущенным. К счастью, Биби, пользуясь тем, что обидчик ее погрузился в созерцание, вырывается у него из рук.
- Держи ее, Владек! - кричит мама.
- Лови, Владек! Лови! - вторит ей панна Зофья.
Начинается погоня, во время которой Биби, выскочив из-под ног пробегавшего ребенка, попадает на шлейф дамы, зацепляется веревкой за саблю военного и, наконец, когда какой-то старик ударяет ее палкой, поджимает хвост и покоряется судьбе. Я замечаю, что гуляющая публика всерьез заинтересована случаем с Биби, накидкой панны Зофьи и картузом пана Владислава, - все это вместе взятое отнюдь не придает мне бодрости.
- Мама, пойдем дальше! - просит стройная Зося.
- Идем, - отвечает мама, - только не по середине. Здесь гуляют одни франтихи, и я сгорю со стыда, если на нас и дальше будут этак смотреть.
Мы сворачиваем в аллею направо и находим свободную скамью. Возле тира какая-то девочка катает обруч, другая прыгает через скакалку, третья подбрасывает огромный мяч, а несколько мальчиков бегают взапуски и кричат.
Один из них, в матросском костюмчике, подходит к нам и, поклонившись, спрашивает:
- Скажите, пожалуйста, который час?
- Три четверти третьего.
- Ах, какой вежливый мальчик! - шепчет мама.
Матросик замечает Франека; с минуту они смотрят друг другу в глаза и, наконец, варшавянин, вторично поклонившись маме, говорит:
- Вы не позволите, пани, вашему сыну поиграть с нами?
- Охотно! Охотно! Иди, Франек, поиграй с этими милыми мальчиками, - отвечает мама. - Ах, какие чудесные дети у вас в Варшаве!
В мгновение ока оторопевшего Франека окружает кучка детей, и начинается допрос:
- Мальчик, ты играть умеешь?
- Во что ты умеешь играть?
- Да это какой-то слюнтяй…
- А ты откуда приехал?
- Мы с мамой, и с Зосей, и с Владеком из… мы… из К…
- Ну, давайте играть в генерала, - предлагает матросик. - Вы будете солдатами, я генералом, а новичок конем.
- Хорошо!.. Хорошо!.. Ура!..
Через минуту маленький Франек, подстегиваемый кнутом, мчался во весь опор по аллее, закусив зубами веревку. Генералы и солдаты то и дело сменялись, но приезжий из К. неизменно оставался конем и скакал до тех пор, пока от усталости и ударов хлыста не упал наземь, плача навзрыд. Товарищи его рассыпались во все стороны, как воробьи.
- Ах, что за негодники эти варшавские дети! Ах, сорванцы! - кричала перепуганная мама, стряхивая с Франека пыль, вытирая его и успокаивая.
Но вот наступил конец и этой неприятности, и мы двинулись поперек главной аллеи к молочной.
- Господи Иисусе! Что за шлейфы у этих дам! А какая тут пыль! Просто невозможно дышать… Словно тут прогнали стадо овец, - жаловалась мама.
- Пан Болеслав, - спрашивает прелестная Зося. - А для чего эти бочки?
- Для поливки улиц.
- Ах, верно! Оттого тут в аллеях такая грязь! Пыль и грязь… Вот так сад! Да у нас и на выгоне лучше.
- А где тут сажают овощи? - прерывает мама.
- Тут не сажают овощей, - отвечаю я.
- Не сажают? А фруктовые деревья есть?
- Фруктовых деревьев тоже нет.
- Нет? Так для чего же вам этот сад?
- Это, собственно говоря… для свежего воздуха.
- Хорош свежий воздух! Нечего сказать!.. Вы тут все перемрете от такого свежего воздуха. Ах, какая вонь! Отчего это?
- О, это ничего, не обращайте внимания, пани! Мы идем сейчас по аллее, примыкающей к Крулевской улице, ну, а там немножко пахнет от водостоков.
- Ага! О-о-о!
Но вот и молочная. Мои спутники внимательно смотрят на наслаждающихся молочными продуктами варшавян. Я зову официантку.
- Чего изволите?
- Крынку простокваши и ситного хлеба, - отвечает мама.
Официантка таращит глаза.
- Мама, не стоит, - шепчет Зося, - что-то неприятно выглядит эта простокваша. У нас и прислуга не стала бы есть такую.
- Фью! - свистит Владек. - Разве это простокваша? Это сыворотка. У нас в К. простоквашу можно ножом резать.
Поняв, в чем дело, официантка исчезает.
(Я замечаю, что первоначальное восхищение Саксонским садом убавилось у почтенной мамы процентов на тридцать.)
- Пан Болеслав, - обращается она ко мне, - а детская площадка далеко отсюда? Пойдемте к этим бедняжкам…
Возле Желязной Брамы мы вторично пересекаем главную аллею и выходим к площадке, сплошь усеянной живыми человеческими телами. Дети и няньки их, сбившись, как сельди в бочке, сидят тут, лежат, спят, плачут, шьют, разговаривают - словом, делают, что кому взбредет в голову.
- О, раны Христовы! - восклицает мама. - Как? И вот тут, на этой площадке, где ни травинки, в пыли и тесноте, играют здешние дети? О, боже, боже!.. Да у нас в деревне телятам - и то лучше! Посмотри, пан Болеслав, какой крошка! У него, верно, и зубки еще не режутся, а он уже здесь. Няня! Няня! - окликает она какую-то женщину. - Почему ваш ребенок так плачет?
- А потому, милостивая пани, что нет молока в бутылочке, ему нечего сосать.
- Так ребенок из бутылки сосет! А где же его мать?
- Пани с паном гуляют в саду, только пани сама не кормит.