Наконец пришла суббота, и Фостеры получили "Уикли Сэгамор". Это произошло в присутствии миссис Эверсли Беннет, жены пресвитерианского пастора, которая в тот вечер обрабатывала Фостеров на предмет каких-то пожертвований. И вдруг их беседа скоропостижно скончалась по вине хозяев. Миссис Беннет обнаружила, что Фостеры не слышат ни единого ее слова. Ошеломленная, негодующая, она встала и удалилась. Как только за ней захлопнулась дверь, Элек жадно сорвала обертку бандероли, и глаза супругов впились в столбец, где помещались объявления о смерти. Жестокое разочарование! Ни слова о Тилбери. Элек была христианкой с колыбели, а посему долг и сила привычки повелевали, чтобы она подчинилась установленному ритуалу. Взяв себя в руки, она заметила бодро, с двухпроцентным профессиональным благочестием:
- Смиренно возблагодарим господа за то, что чаша сия миновала Тилбери...
- Подлый обманщик! Чтоб ему...
- Салли! Стыдись!
- А мне наплевать! - парировал разгневанный муж. - Ты же сама так думаешь, и если б не твое безнравственное благочестие, ты бы в этом призналась.
Элек ответила с видом оскорбленного достоинства:
- Не понимаю, как у тебя язык поворачивается говорить такие злые, несправедливые слова. К тому же безнравственного благочестия не бывает.
У Салли заныло сердце, но он, стараясь скрыть это, сделал неуклюжую попытку выйти из положения, изменив форму проступка - словно изменение формы при сохранении состава преступления может обмануть эксперта.
- Я вовсе ничего страшного не хотел сказать. Я хотел сказать не "безнравственное благочестие", а... я думал... думал... я имел в виду... условное благочестие, э-э-э... ну ты сама понимаешь, что я имел в виду. Так сказать, коммерческое благочестие, э-э-э... ну ты же знаешь, что я хочу сказать... берешь подделку и выдаешь за чистопробный товар, вовсе не желая обмануть, а просто по профессиональной привычке, по старой традиции, что ли... по закоснелым обычаям, из верности своим... своим... Будь оно неладно, я просто не могу подыскать точные слова, но ты ведь знаешь, что я хочу сказать, Элек, и что в этом нет ничего дурного. Дай-ка, я снова попробую объяснить. Видишь ли, вот в чем дело. Если человек...
- Ты высказался более чем ясно, - холодно возразила Элек. - И покончим с этим.
- Охотно! - пылко подхватил Салли, отирая со лба пот и всем своим видом являя признательность, которую он был не в силах выразить словами. Затем он мысленно стал оправдываться: "У меня на руках была прикупная карта, верная, но я зарвался и проиграл. Ведь и б игре меня это подводит. Мне бы спасовать, а я не удержался. Вечно не хватает выдержки".
Явно разбитый наголову, Салли выглядел в должной мере кротким и подавленным. Элек простила его взглядом.
И тотчас на первом плане вновь возник самый важный, самый животрепещущий вопрос. Ничто не способно было удержать его под спудом, хотя бы на несколько минут. Фостеры снова принялись решать загадку: почему не появляется сообщение о смерти Тилбери? Они обсуждали эту проблему со всех сторон в более или менее оптимистичных тонах, однако всякий раз возвращались к тому, с чего начали, и приходили к выводу, что единственное здравое объяснение загадочного отсутствия сообщения о смерти Тилбери заключается в том, что Тилбери еще не умер. Это, конечно, прискорбно, даже, пожалуй, несправедливо, но это факт и тут уж ничего не поделаешь. Спорить не о чем. Салли все это представлялось неисповедимым испытанием, выпавшим на их долю, - более неисповедимым, чем обычно, - одним из самых неисповедимых и непостижимых испытаний, какие он мог припомнить на своем веку, о чем он и заявил жене с некоторой горячностью. Но если он надеялся этим спровоцировать Элек, то явно просчитался.