Новелла содержит в себе очевидную перекличку с "Шагреневой кожей" Бальзака: герой, очутившись в лавке древностей (описание лавки и ее хозяина в ряде черт также совпадает с бальзаковским), приобретает там магический предмет, который играет решающую роль в его дальнейшей судьбе. Однако каждому свое: чудодейственный талисман, доставшийся бальзаковскому Рафаэлю де Валантену или же безымянному рассказчику новеллы Готье, соответствует характеру каждого из них, а также художественной ситуации. Рафаэль де Валантен, как и большинство других героев Бальзака, - человек страсти, на страницах книги он появляется в смятении духа, измученный несчастной любовью и готовый покончить жизнь самоубийством; герой "Ножки мумии" - праздно прогуливающийся литератор, его благополучию и душевному спокойствию ничто не угрожает. Оттого и участь их постигает различная: у Бальзака герой обретает магическое всемогущество, расплачиваясь за него скорой и неотвратимой гибелью, а у Готье - переживает любовное приключение с чудесно воскресшей древнеегипетской царевной, ради которой он, впрочем, готов покинуть привычную обстановку и пуститься в путь, в мир египетской цивилизации. Чары волшебства, рассеявшись в последний момент и обернувшись как будто простым сновидением, вызывают у него всего лишь легкое сожаление о насильственно прерванной метаморфозе.
Герой новеллы "Аррия Марцелла" Октавиан, с которым приключилась сходная история, переживает ее более серьезно. Воспоминание об античной красавице Аррии Марцелле, явившейся ему на развалинах Помпей, глубоко уязвило его душу, и чувство невозвратимой утраты терзает его даже после благополучной женитьбы "на прелестной юной англичанке, которая от него без ума". Дело в том, что Октавиан, в отличие от героя "Ножки мумии", приобщился не просто к древней культуре, но и к миру идеального, где любовное чувство способно отменить смерть, воскресить женщину, погибшую много веков назад со своим городом. "Действительно, умираешь лишь тогда, когда тебя перестают любить, - говорит Октавиану ожившая Аррия Марцелла; - твое вожделение вернуло мне жизнь, властные заклинания, рвавшиеся из твоего сердца, свели на нет разделявшую нас даль". Об этой магической силе любви, открывающей живому человеку доступ в загробный мир, не подозревает добродетельно-безликая супруга героя новеллы, а вместе с нею и вся англизированная, чуждая всего идеального цивилизация. В художественном мире Готье "слабая", "легковесная" любовь энтузиаста, способного отречься от своей личности и броситься очертя голову в неведомые миры, в конечном счете сильнее, чем самая могучая, самая неукротимая земная страсть. Она сильна своим духовным, идеальным началом.
В новеллах "Ножка мумии" и "Аррия Марцелла" присутствует один повторяющийся сюжетный элемент - персонаж, воплощающий собой отеческую власть, который безжалостно кладет конец устремлениям главного героя, прерывая его "ретроспективный" роман; в первой новелле это египетский фараон, отец посетившей рассказчика царевны, во второй - также отец героини, Аррий Диомед. Такая повторяемость мотивов, уже отмечавшаяся в психоаналитических исследованиях творчества Готье, открывает еще одну важную черту его художественного мира; это мир не просто "легкомысленный", но и инфантильный, соответствующий переживаниям ребенка, чьи воображаемые метаморфозы оборачиваются иллюзиями, которые рассыпаются в прах (в "Аррии Марцелле" - буквально) при столкновении с реальностью, с властью "взрослых".
Эти метаморфозы, как правило, представляют собой попытки взросления, возмужания, перехода героя в совершеннолетнее состояние. Лишь очень редко такая попытка бывает успешной, - например, у барона Де Сигоньяка (роман "Капитан Фракасс"), сумевшего с честью пройти через все испытания и показать себя мужественным, рыцарственным человеком. Чаще на взрослом поприще героя подстерегает неудача. В "Ножке мумии" и "Аррии Марцелле" хрупкое любовное блаженство бессильно против суровых слов Отца; в "Двух актерах на одну роль" в качестве такого Отца выступает дьявол, и герой новеллы, осмелившийся было кощунственно ему подражать, сразу затем в страхе оставляет опасные театральные подмостки, на которых думал стяжать себе славу. Ничего не вышло и из попытки взросления Родольфа ("Эта и та"); начавшись с того, что герою исполняется двадцать один год (возраст совершеннолетия по французским законам), новелла завершается смиренным возвращением этого незадачливого бунтаря и обольстителя под домашний кров, под присмотр своего друга и служанки, воплощающих родительское здравомыслие и заботу.
Невозможность желанной метаморфозы иногда знаменуется в произведениях Готье прямым разрушением личностного единства героя - вместо перехода в другое состояние у него появляется двойник. Так, в "Двух актерах на одну роль" дьявол выходит на сцену в обличье псевдо-Генриха, а в "Двойственном рыцаре" невидимый двойник постоянно преследует героя и даже в конце концов схватывается с ним в поединке. В данном случае, правда, дело кончается счастливо, но писателю пришлось для этого резко повысить меру условности - и усиленно стилизовать новеллу в духе скандинавской легенды (кстати, "Два актера на одну роль", где конец также благополучный, тоже стилизованы - "под Гофмана"), и присовокупить к ней благочестивую "мораль", сообщающую всей истории поучительный аллегорический смысл. Подчеркнутая, стилизующая условность служит своего рода заклятием: автор говорит "чур" фатальным силам, порожденным законами его же собственного воображения, - силам, которые грозят неотвратимой опасностью герою и с которыми нелегко совладать даже авторской воле.
Чтобы лучше разобраться в содержании неудачных метаморфоз, претерпеваемых героями Готье, рассмотрим чуть подробнее самую первую из его новелл, посвященных этой теме, - "Даниэль Жовар, или Обращение классика".
Как видно из ее заглавия, метаморфоза осмысляется здесь в качестве "обращения в романтическую веру", отсылая к памятным "битвам классиков и романтиков" во Франции начала 30-х годов. Отрекшись от завещанных традицией классицистических норм, герой из бесцветного, "никакого" делается ярко характерным. Будучи "классиком", Даниэль Жовар не имел никаких приметных черт, его описание строилось в основном по принципу "ни то, ни се": "Он не отличался ни безобразием, ни красотой, имел пару глаз и пару бровей над ними, посреди лица - нос, а пониже - рот и подбородок, два уха - не больше и не меньше - и волосы самого обыкновенного цвета. Скажи мы, что он хорошо, сложен, мы бы солгали; но и сказав, что он дурно сложен, мы бы погрешили против истины. Внешность у него была не своя собственная, а всеобщая: он олицетворял толпу, представлял собой типичное воплощение всего безличного, и принять его за кого-то другого было как нельзя легче". После "обращения" его внешность радикально меняется, теперь перед нами карикатурно броский облик "гения": "…крохотное личико, несоразмерно большой лоб (видимо, в подражание молодому Виктору Гюго. - С. 3.), окладистая борода, развевающиеся волосы, насупленные брови, взор, устремленный ввысь, - так принято изображать байронических гениев… шляпа на нем самая остроконечная из всех ей подобных, бороды его хватило бы на трех землекопов, известность его растет пропорционально бороде; если вы сегодня в красном жилете, то завтра он появится в пунцовом фраке. Посмотрите на него, пожалуйста!" Сделавшись "романтиком", герой как будто сблизился с автором (не случаен прямой намек на эпизод биографии самого Теофиля Готье: "если вы сегодня в красном жилете…"); да и вообще новелла эта входила в сборник своего рода дружеских шаржей, где Готье иронически изображал самого себя и своих друзей - энтузиастов-романтиков. В чем же смысл этой иронии и в чем изъян преображения Даниэля Жовара, ведь никакой отеческой власти в его истории как будто нет?