Родольф навел лорнет на незнакомку, тщательно выкроил взглядом восхитительный силуэт и припрятал в одном из сокровенных уголков своего сердца, чтобы узнать ее всюду - хоть на краю света.
Покончив с этим, он стал размышлять, как бы выведать, кто она такая, обратить на себя внимание, завязать знакомство. В голове его роилось бесконечное множество проектов, один другого фантастичнее; сначала он решил представиться владычице своего сердца как герой испанских романов, сражающий разъяренных быков; или, как Антони, остановить на скаку лошадей, впряженных в ее коляску. Или, как дон Клеофас, спасти ее от пожара; одно-единственное "но" делало замыслы несбыточными - а именно: сама невероятность подобных обстоятельств; правда, все можно было подстроить, - например, поджечь дом, как Ловлас в "Клариссе Гарлоу", но это преопасно, ведь пожарные сразу подадут в суд, а Уголовный кодекс не любит шутить с делами подобного рода, и судей не тронешь перипетиями любовной страсти.
Итак, он просто оказался в тупике: вот-вот закончится представление - пора решиться на что-то или навеки проститься со своим божеством.
Он с силой ткнул локтем Альбера в бок.
Альбер вздрогнул и пробудился от сладостного сна.
- Ты знаешь эту даму, сонная тетеря?
У Альбера, как у Александра Дюма, было сорок тысяч задушевных друзей, не считая женщин и малых деток, - уж это само собою разумеется.
Не глядя на него, Альбер ответил с чувством собственного достоинства:
- Конечно, знаю. - И он выпрямился во весь рост. - Пятая ложа от колонны, дама в черном, та, что сейчас смотрит в лорнет? Ну да, знаю, - И он поморгал своими осоловелыми глазками. - Черт побери, - готов побиться об заклад, это госпожа де М*** - последняя любовница Фердинанда. Муж ее - милейший человек.
- Та-ак, - протянул Родольф с глубокомысленным видом.
- Эта дама бывает в свете, имеет обширный круг знакомых, у нее собирается избранное общество; она принимает по субботам, - тараторил Альбер.
- Ты знаком с ней?
- Как с тобой. Я - друг дома.
- Значит, можешь меня представить?
- Ну, конечно. Чего проще! Завтра я с ней увижусь и расскажу о тебе; дело решенное.
Занавес упал. Зала мало-помалу опустела. Друзья вышли рука об руку. Родольф увидел между колонн госпожу де М***, Альбер ей поклонился, и она в ответ дружески кивнула. Она была так же хороша вблизи, как и издали, и когда она садилась в коляску, Родольфу удалось увидеть узенькую ступню, ножку, обтянутую испанским чулком, - право, такой ножкой могли бы похвастаться немногие.
"Вот ножка андалузки, - подумал он, - прелесть как изящна, и страсть моя кипит. Клянусь честью и премьерой Гюго, и двух дней не пройдет, как эта женщина сведет меня с ума".
Вернувшись домой, он впал в какое-то неистовство и, хотя уже был час ночи, прогорланил двести - триста стихов из "Эрнани", затем разделся, в знак радостного расположения духа швырнул жилет под стол, а ботинки - под потолок, засим лег и проспал без просыпу до следующего утра.
Он пробудился и сразу вспомнил о госпоже де М*** - предмете будущей своей страсти. Было бы в порядке вещей, если б он грезил о ней всю ночь напролет; так полагается и в душещипательных романах и элегиях, но я, как добросовестный бытописатель, обязан утверждать обратное. В ту ночь Родольфа преследовал лишь один мерзкий сон - снилось, будто он пересекает Булонский лес на какой-то кляче, что на нем фрак по моде 1828 года, жилет с шалевым воротником, панталоны по-казацки, а вместо шляпы у него - коринфская колонна; больше ему ничего не привиделось, уверяю вас; ах да, еще приснилось, будто на завтрак подали подошву в анчоусном масле с приправой из гвоздей и подков, и это привело его в такой ужас, что он проснулся, ругаясь, как целая толпа возчиков.
Мысленно возвращаясь к вчерашней внезапной встрече, он принялся рассуждать о том, что его страсть - страсть поэтическая - началась так же, как страстишка торговца стеариновыми свечами или депутата, и это его глубоко угнетало и приводило в неописуемое уныние.
Он решил было отвергнуть ее и поискать другую; но потом одумался, справедливо рассудив, что "Илиада" началась совсем просто, и все же - это недурное поэтическое произведение, что "Ромео и Джульетта" началась тоже совсем просто - с разговора двух слуг, но это не помешало пьесе стать вполне сносной трагедией.
- Клянусь Богом! - воскликнул он, хлопая себя по лбу, - она хороша собою, а это главное, - значит, канва для драмы подходящая. Я был бы олухом и заслужил бы право попасть в Академию немедля, если б не смог вышить по этой канве хоть несколько - пусть небольших - приключений с байроническим оттенком. Вот если бы ее супруг, типичный национальный гвардеец, оказался ревнивцем - как было бы чудесно, и ничего не стоило бы сочинить комедию плаща и шпаги в испанском духе. Проклятие! Я роковой неудачник, - все идет наперекор.
- Эй, Мариетта, впустите кошек и несите завтрак!
Мариетта, занимавшая в доме положение служанки-любовницы, не очень-то спешила повиноваться; но вот она отворила дверь, и три-четыре кошки различной толщины и масти бесцеремонно разлеглись в постели, рядом с неистовым Родольфом, ибо после женщин он больше всего любил этих животных. Любил их, как старая дева, как ханжа, от которого даже отказывается исповедник, и я утверждаю, что кошку он ставил несравненно выше мужчины и чуть- чуть ниже женщины. Его приятель Альбер тщетно старался вытеснить из сердца Родольфа Тома - толстого кота тигровой масти, но ему удалось занять только второе место, и мне даже кажется, что Родольф поколебался, если б пришлось сделать выбор между его белой кошечкой и смуглой госпожой де М***.
- Мариетта!
- Что вам, сударь?
- Подойди же!
Мариетта подошла.
- Мариетта, да ты нынче прехорошенькая.
- Значит, вчера я была хуже, раз вы заметили это только сегодня?
- Ах, умница! Но я тебя прогоню, если ты будешь много рассуждать! Поцелуй меня.
- В кого вы, сударь, влюбились?
- В кого? Да в тебя, черт возьми, потому что ты - красотка, а что может быть лучше красивой девушки? А отчего ты задаешь такой вопрос?
- А оттого, что вы всегда так меня целуете, когда мечтаете о красавице, в которую влюбились; не меня вы целуете, а другую, и, признаюсь, я все думаю, что не во мне дело.
- Гордячка! Много прекрасных дам хотели бы оказаться на твоем месте; какое тебе дело до того, что не ты причина, - ведь ты пользуешься следствием.
И Родольф склонил на подушку голову Мариетты.
- Поверь, это тебя, а не другую, - сказал он, поцелуями заглушая ее слабый возглас:
- Пустите же, сударь!
Мариетта воображала, что эти слова - необходимая дань приличию, но в глубине души она отнюдь не хотела, чтобы ее "пустили".
Кошечка, грубо придавленная к стене, соскочила с постели, пронзительно мяукая.
- А ведь завтрак сам не делается, да и господин Альбер сейчас придет, - молвила Мариетта, проведя рукой по растрепанным волосам.
- Да, твоя правда, - согласился Родольф, размыкая объятия, - и, кстати, как говорит Дон-Жуан, надо все же стремиться стать лучше.
Мариетта вышла. Родольф вырвал листок из записной книжки и, чтобы убить время, занялся сочинением стихов. Мы униженно просим извинения у читателя за то, что украли у него дюжину прозаических строк и вписали вместо них стихи, но так надобно, чтобы эта занятная история стала понятнее. Разумеется, стихи посвящены госпоже де М***:
О итальянка, ты - кумир мой несравненный,
Смуглянки краше нет, клянусь, во всей вселенной,
Сказал бы, мрамор ты, изваянный резцом, -
Но солнце римское, пленясь твоим лицом,
Лобзаньями тебя позолотило дивно
И пожелтило грудь в цвет смугло-апельсинный;
Божественный огонь в очах твоих сияет,
И ангел, глядя в них, о небе забывает;
О, если бы упал на град всегда скорбящий
Свет черных глаз твоих, надежду всем сулящий.
Тогда б отверженных он к жизни возродил
И ад хотя б на миг в эдем он превратил!
Явился Альбер.
- Гм, черт возьми! Что ты там маракаешь, Родольф? Какие большие поля на странице… ясное дело - это стихи, или пусть меня заберет сатана. А ну, покажи!
Родольф протянул четвертушку веленевой бумаги, - так ребенок протягивает руку к феруле школьного учителя, ибо Альбер был критиком, не знавшим пощады, а так как сам он стихов не сочинял, то отплатить ему было невозможно.
- Да это кавалер Бернен под некоторым влиянием Данте, пожалуй, тут есть что-то от шекспировских кончетти, но это ничего не значит. Итак, мадригал в честь Джулии Гризи, или я здорово ошибаюсь?
- Да что ты! - испуганно воскликнул Родольф. - Стихи посвящены госпоже де М***, ведь я влюблен в нее до безумия - со вчерашнего вечера. Я всажу себе пулю в лоб, если через месяц она не воспылает ко мне страстью!
- Право, произошло небольшое недоразумение; дело в том, что госпожа де М*** отнюдь не итальянка - поскольку родом она из Шато-Тьерри, нет никаких оснований считать ее итальянкой!