Дон Мануэль подписал представленные бумаги.
- А теперь, ваше превосходительство, - сказал сеньор Бермудес, - у меня есть сообщения, не предназначенные для публики, - и, улыбаясь одними глазами, посмотрел на Гойю.
- Дон Франсиско не публика, - любезно заметил герцог, и дон Мигель приготовился к докладу.
Поверенный в делах регента Франции мосье де Авре в весьма надменном тоне требует, чтобы Испания решительнее выступила против безбожной Французской республики.
Сообщение сеньора Бермудеса скорее позабавило, чем рассердило дона Мануэля.
- Этому толстяку принцу Людовику легко воевать, сидя в Вероне у себя в номере, - заметил Мануэль и пояснил художнику: - Он живет в гостинице под вывеской "Три горбуна", и если мы не пошлем денег, ему придется отказаться от одной из двух занимаемых им комнат. Так что же требует мосье де Авре? - снова обратился он к Бермудесу.
- Авре сказал мне, - ответил тот, - что его монарший повелитель надеется получить от испанского государства десять миллионов франков и двадцать тысяч людей, никак не меньше.
- У Авре хорошенькая дочка, - размышлял вслух дон Мануэль. - Правда, худа: кожа да кости. Вообще я ничего не имею против худеньких, но слишком костлявые - это уже ни к чему. Как вы полагаете, дон Франсиско? - И, не ожидая ответа, дал указание Мигелю: - Сообщите мосье де Авре, что мы сделали все, что могли. И передайте ему, ради бога, еще пять тысяч франков. Кстати, за портрет он вам заплатил? - опять обратился он к Гойе. И на его отрицательный ответ заметил: - Вот как бывает! Пять лет назад этот мосье де Авре был одним из самых блестящих придворных Версаля, а теперь не может даже заплатить художнику.
- К сожалению, - продолжал докладывать Бермудес, - не только мосье де Авре требует посылки подкреплений на фронт. Еще настоятельнее требует этого генерал Гарсини. Сообщения с театра военных действий неблагоприятны, - он перелистал бумаги. - Фигера пала, - закончил он свою речь.
До сих пор герцог не менял позы. Теперь он встрепенулся, неприятно пораженный, и посмотрел на Бермудеса. Но тотчас же опять повернул голову и принял прежнюю позу.
- Простите, дон Франсиско, - сказал он.
- Гарсини опасается, - пояснил дон Мигель, - как бы теперь, когда потерпели поражение наши союзники, французы не сняли войска с других фронтов и не послали их на Пиренеи. Гарсини опасается, как бы, если он не получит подкреплений, французы не подошли через три недели к Эбро.
Гойя думал, что теперь дон Мануэль отошлет его. Но тот не изменил позы.
- Вероятнее всего, - негромко размышлял он вслух, - вероятнее всего, подкреплений Гарсини я не пошлю. - И так как Бермудес хотел возразить, он продолжал: - Я знаю, церковь рассердится. Ну что ж, как-нибудь перенесу. Мы сделали больше, чем союзники. Нельзя же, чтобы страна истекала кровью. Двор все больше и больше ограничивает себя. Донья Мария-Луиза отпустила двух шталмейстеров и десять лакеев. Я не думаю, что королева пойдет на дальнейшие лишения. - Он слегка возвысил голос, но положение головы, указанное Гойей, не изменил.
- Что же прикажете ответить генералу Гарсини? - спросил в заключение Бермудес.
- Французская республика, - ответил дон Мануэль, - посылает генералов, проигравших сражение, на гильотину; мы ограничиваемся тем, что не даем им подкреплений. Пожалуйста, сообщите это генералу Гарсини, только, конечно, в вежливой форме.
- Очевидно, - продолжал свой доклад дон Мигель, - наши союзники потеряли всякую надежду разбить французов. Прусский посланник изложил точку зрения своего правительства на военное положение в меморандуме, в весьма пространном меморандуме.
- А вы постарайтесь покороче, - попросил Мануэль.
- Герр фон Роде, - ответил Бермудес, - указывает, что его правительство намерено заключить мир, если ему удастся добиться мало-мальски сносных условий. И нам советует то же.
- Что он считает мало-мальски сносными условиями? - спросил дон Мануэль.
- Пруссия сочтет почетным для себя миром, если Французская республика выдаст нам детей их величеств казненных короля и королевы, - ответил Бермудес.
- Дать за царственных детей Франции пятьдесят миллионов реалов и двенадцать тысяч испанцев, убитых на поле боя, пожалуй, дороговато, если в придачу мы не получим земли. Как вы полагаете, дон Франсиско?
Гойя вежливо улыбнулся; он чувствовал себя польщенным, что дон Мануэль втягивает его в разговор. Он продолжал работать, но слушал с большим интересом.
- Если малолетний король Людовик и Madame Royale найдут приют и спасение у нас, идея французской монархии будет жить на испанской земле. Это почетный мир, - заявил Бермудес.
- Я надеюсь, дон Мигель, - ответил герцог, - что вы выторгуете нам для детей хотя бы королевство Наварру.
Бермудес вежливо возразил:
- За мной дело не станет, ваше превосходительство. Но боюсь, что, если мы не пошлем подкрепления Гарсини, нам придется удовольствоваться детьми.
Он собрал свои бумаги, откланялся и ушел.
За политическим разговором Гойя позабыл цель, ради которой дон Мигель устроил ему свидание с герцогом. Теперь дело Ховельяноса камнем лежало у него на сердце.
Он раздумывал, с чего бы начать. Но дон Мануэль заговорил сам.
- Многие потребуют, - сказал он задумчиво, - чтобы я отозвал Гарсини. Многие уже сейчас требуют, чтобы я отозвал также и адмирала Масарредо, ибо он не сумел предотвратить падение Тулона. Но война - дело счастья, а я не злопамятен. Адмирал, кажется, заказывал вам несколько портретов? - прибавил он, оживившись. - Мне помнится, я видел у него в доме портрет вашей работы. Да, да, - ответил он сам на свой вопрос, - именно у адмирала видел я этот необыкновенно удачный женский портрет.
Гойя слушал с удивлением. Куда гнет дон Мануэль? Женщина, с которой он писал портрет для адмирала, была Пепа Тудо, они и познакомились-то, когда она позировала. Он насторожился.
- Да, - сказал он, как бы не придавая значения своим словам, - я писал для адмирала портрет одной его знакомой дамы.
- Портрет вышел чудесный, - заметил дон Мануэль. - Вероятно, дама и в жизни очень хороша. Насколько я помню, адмирал говорил, что она вдова, вьюдита. Кажется, ее муж погиб в Мексике или еще где-то, и морской министр назначил ей пенсию. А может, я что-то спутал? Поразительно красивая дама.
Гойя понял своим практическим мужицким умом, куда метил дон Мануэль, и это его смутило, взбудоражило. Он понял, что вовлечен в сложную интригу. Теперь он догадывался, почему Мигель не сам просил за Ховельяноса, а действовал через него. Мигелю нечего было предложить в обмен на старого либерала - у него не было Пепы. Франсиско понял, что его одурачили. Возможно даже, что это придумала донья Лусия. Возможно она потому и посмотрела с таким пренебрежением ему прямо в лицо и нагло улыбнулась, когда он не сразу согласился. Но как Гойя ни был разозлен, все же его забавляло, что поборник добродетели Мигель Бермудес избрал такой странный путь, дабы вернуть из изгнания еще большего поборника добродетели. Вероятно, Мигель считает его, Гойи, святой обязанностью отказаться от возлюбленной ради такого важного дела, как возвращение Ховельяноса. Вероятно также, Мигель не считает это такой уж огромной жертвой. Да так оно на самом деле и есть: в конце концов он вполне может прожить и без Пепы. Но навязанная ему роль противна, оскорбительна для его гордости. Не так уж безумно любит он Пепу, но чтобы он ее отдал, продал - нет! Он не уступит ее дону Мануэлю только потому, что она приглянулась этому чванному болвану.
С другой стороны, он обязан дону Гаспару, да и нельзя тому сидеть у себя в горах, обреченным на безделье, теперь, когда Испания переживает трудные дни, только потому, что он, Франсиско, хочет удержать для себя женщину. Да и не так уж он дорожит этой свинкой.
Сейчас он сделает первый шаг и попросит о Ховельяносе. Посмотрим, какую физиономию скорчит дон Мануэль. Но раз ты сам потчуешь кислым вином, не обессудь, что и тебя поят кислым, говорится в пословице. Если дело приняло такой оборот, дон Мануэль вряд ли скажет "нет", а там дальше видно будет.
Итак, не возвращаясь к разговору о Пепе Тудо, продолжая работать, он сказал немного спустя:
- Страна будет вам благодарна, дон Мануэль, если вы заключите мир. Мадрид опять станет прежним, и у нас станет легче на сердце, когда мы снова увидим здесь тех, кого нам так давно недостает.
Как и ожидал Франсиско, дон Мануэль удивился.
- Недостает? - переспросил он. Вы серьезно думаете, дон Франсиско, что Мадриду недостает тех нескольких слишком рьяных вольнодумцев, которых мы вынуждены были попросить не выезжать из их поместий?
- Конечно, чего-то не хватает, когда некоторых людей здесь нет. Видите ли, ваше превосходительство, мои портреты весьма сильно потускнели бы при скудном освещении. Вот так же чего-то не хватает и Мадриду, когда здесь нет; скажем к примеру, графа Кабарруса или сеньора Ховельяноса.
Дон Мануэль сделал гневное движение. Но Гойя, нисколько не смутившись, попросил:
- Пожалуйста, ваше превосходительство, не вертите головой.
Дон Мануэль повиновался.
- Если бы наш общий друг Мигель высказал такие мысли, - заметил он немного погодя, - меня бы это не удивило. Но в ваших устах они звучат неожиданно.
Гойя не отрывался от работы.
- Эти мысли пришли мне в голову, - заметил он как бы мимоходом, между прочим, - когда вы оказали мне честь, разрешив присутствовать при вашем разговоре с доном Мигелем. Прошу прощения, дон Мануэль, если я сболтнул что лишнее, мне казалось, что я могу себе позволить быть с вами откровенным.
Между тем герцог понял, что это сделка.