Ни одним словом не прервал Леонид рассказа, который услышал. Силился все понять, потом бросил, слушал, как дети слушают страшную сказку: нужно ли ее понимать? Достаточно верить.
Александр обстоятельно рассказал, что домик этот братнин, на выселках старых, не под самой Москвой, но и не так чтоб далеко. Место еще глухое, хотя недавно, за ложбинкой, завод теперь строится, рабочих много нагнали, кое-где, у постройки, селятся они; кто в землянках, кто в бараках, а кто и в здешних, ближних старых хибарках. Плохи °ни, да приспособились, далеко только на постройку ходить. Что ж, ребята молодые, комсомол, им ничего. Александру же веселее, что рядом в домишках они порой шумят, забавляются. Риша-то, комсомолка, все это время продукты таскала, надо же больному!
Далее услышал Леонид, что на другой стороне Александрова поселка - совсем глушь, где роща в овраг идет. Туда ночью из Москвы грузовики приезжают. В прежние годы часто, теперь, конечно, реже, и все в определенные дни. Разница тоже такая, что прежде по нескольку грузовиков приезжало, и долго возились, а теперь один приедет и сейчас почти назад. Оттого, пояснил Александр, что прежде живых возили, пока-то справятся, а нынче в Москве набьют, и, как набьют довольно, то сложат поленницей, брезентом накроют, и гайда. Мертвым, да голым, много ль места нужно, одним грузовиком и справляются. А под овражиной места уж нарытые; неглубоко и кладут, разве снегу больше, ну тогда повозятся.
У него же, Александра, с прежних годов остался обычай: как отъедут, - сковылять туда, поглядеть, что такое. Часто ведь - еще когда живых возили, в спешке не добивали; как же не посмотреть? Не годится. Раскопаешь немножко, а он и застонал. Александр один, конечно, не хаживал; да и подручники и тогда были, а уж теперь-то… ну, да про это после. Так вот, с новым положением, трудно живых ожидать, разве какого наспех, перед самой экскурсией, приготовят, а другие и по неделе ждут там… "Вы второй у меня только за все это время покойник", - сказал Александр, улыбаясь с простотой, с какой и весь свой рассказ вел.
Нет живых, - ну, что ж, все-таки потрудиться, уложить кого поприличнее, землю сравнять… А то и молитву прочесть, по старой памяти, бывши-то священником. Ничего. Уж такой обычай взят, что ж отходить?
И приятельки его любят это. Их много у него теперь. "Как станет известно, что нынче в ночь будут, - брат ли даст знать, или другой, - так и соберемся, и ждем. Ночью грузовик всегда слышно. Если брат дома, не на службе, и он идет". "Так-то мы и вас добыли, голенького, - закончил Александр. - Совсем поверху лежали. Я бы не догадался, приятелька одна, - пари, говорит, держу, батя, - живой!".
Леонид молча смотрел на "бывшего".
- Какие же "приятельки"? - спросил, наконец, хрипло. - Откуда? Не понимаю.
- Не понять, конечно, не зная-то. Вам скажут: комсомол, у нас уже идея готова. Есть, не спорю, всего, уж мы ко всему привыкли. Однако приятельство у меня главное, - все в комсомоле, ни одного так нет. Я знаю, про что знаю, а другие, хоть в телескоп гляди, - никогда не увидят. Их и по дыханью, кому не нужно, не откроет. Мы здесь такие стали, что вам не вообразится никогда. Ну, конечно, и брат тоже, и я сам, - каменная стена.
- И брат?
- А что ж? И он из комсомола. А теперь ответственный, заявил себя. Большую волю имеет. Теперь оно и с руки. Я сам так учил его. Памятливый. Я вот говорю с вами, я уж старый человек, жалею, да и отправляться вам надо, а брат не то, что вам, - дереву в поле слова не скажет, какого не следует, не в линии. Понимаете?
- Нет еще, - признался Леонид. - Ведь кругом… Ведь разные же. Лежит у вас больной. Неужели не знают?
- Знают, знают, и в те разы знали, и про вас. Вы же и есть брат. И те - брат. Да вы не беспокойтесь, так уж устроено у нас. Брат сейчас на службе объявляет заболеванье и - домой, будто. А сам как камень в воду. Я же, понятно, за больным, за ним будто в этой каморке гляжу. Доктора не зовем, не стоит. Один, давно уж, не выжил, скончался, - ну, схоронили мы его в овраге, с молитвой, ночью. А брат будто выздоровел. Вот какие у нас чудеса.
Леонид в эту ночь думал, что опять разболеется, - так шумело в голове. Рана, хоть зажила, но еще чувствовалась. Она была не так серьезна, впрочем; огнестрельная, на плече, и совсем оказалась пустой, хотя дольше мучила. Теперь зажила и она. Но Леонид не думал, в сущности, ни о ранах своих, ни о себе. Себя он как-то бесповоротно отдал, поручил "отцу" Александру (так выговорилось мысленно: "отцу"). Что он скажет, то с Леонидом и будет, то он и сделает. А скажет непременно. Он понимает. А Леонид - еще ничего. Или почти ничего.
Когда Александр был дома, и один, Леониду позволялось вставать. Даже в соседнюю горницу раз, в сумерки, вышел он. А то Александр скажет: "Вы полежите мало, к стенке отвернувшись, будто спите. Мне отлучиться необходимо. А мои ребята на крылечке, поберегут". И Леонид покорно ложился.
Иной раз слышал и голоса невдалеке, смех; но лишь однажды приоткрылась дверь, и Леонид увидел, сквозь ресницы, заглянувшую к нему девушку в белом платочке, ее круглое, свежее лицо, карие глаза. Кто-то позвал тихонько: "Ариша! Риша!", и дверь закрылась.
- Вот, значит, выяснил я делишки, - молвил Александр, вернувшись как-то к вечеру. - Завтра и провожу вас, и отправитесь.
- Завтра? - оторопело сказал Леонид. - Завтра? Я понимаю, вам нельзя, надо уходить. Только я вам не рассказал еще про себя…
- А это и ни к чему. Никакой нужды нам нет про ваши дела знать. Нам и своих довольно. Мы, что до вас касающе, все исполним, и про это вы меня послушайте, а там уж линия ваша.
- Куда же вы меня отправите?
- Откуда приехали, туда и направим. Только инструкции мои внимательно выслушайте, и чтобы исполнять верно, - труда большого нет. Скажу, в целом, так: человек один в командировку едет, брат же и посылает, а вы, значит, при нем. Куда он ни подастся - и вы с ним.
Разговаривать вам не о чем, да вы обвяжитесь тряпицей, будто зубы нестерпимо болят, вот и всего лучше. А человечек этот, в свое время, укажет, что понадобится. Может, еще придется вам с ним поболтаться, поездить, это ничего. Спешить хуже бывает…
- Да я совсем готов… на все, - начал ошеломленный Леонид. - Я бы и один… А вы за границу опять хотите меня переправить?
- Непременнейшим образом. Нам свое доделать, как определено, а дальнейшее - уж ваш ответ, мы в курс дела и не вступаем.
- Да кто это "мы"? - взволнованно проговорил Леонид. - Кто вы? Неужели не скажете? Я не понимаю. Кто?
Александр заулыбался.
- Грешники мы, грешники, скажу по-старорежимному, раз уж вам известна бывшая моя духовная принадлежность. И не зарекаемся, еще много погрешим, до срока-то. А вы не беспокойте себя нами, мы ничего.
- Вы… из земли меня откопали…
- Ничего, ничего. А другого, случится, и зароем, ничего. Разное бывает. Главное же, послушайте теперь, сообщу вам кое-что подетальнее, насчет командировки-то, чтоб ошибочки не вышло.
Придвинулся к Леониду и зашептал ему на ухо "инструкции", для ясности даже пальцы один за другим загибая.
- Одежда, - шептал он, - сапоги, куртка, фуражка, ну, там еще что надо, это все брат доставит, соответственное. А человечек - к сумеркам, тоже свое принесет, какое необходимо. На станцию либо машина будет, а то и пешком дойдете. Здоровье ничего уж, а погода теплая.
Теплая? Леонид вспомнил вдруг, что не спросил ни разу и не знает ни числа, ни месяца, ни дня… Но зачем знать?
Бывают в Париже, поздней осенью, дни прелестнее весенних. Свежесть и чистота падают с небес на город, чистые лучи солнца зажигают нежданные огни в движущейся толпе; и она, переливчатая, и тяжелый город, будто делаются тоже чистыми, нежно-веселыми.
В такой день Леонид стоял на самом, кажется, шумном и блестящем парижском перекрестке - на углу бульвара, около Оперы. Он собирался перейти бульвар, чтобы завернуть на широкую, прямую, голубовато-дымчатую авеню, ожидая, чтобы замерли в ряд тупорылые машины, бледно поблескивая, и полился мимо человеческий ручей, - задумался и так стоял, рассеянно и тепло улыбаясь. Солнцу ли улыбался, людям, или тому, что от людей и солнца в душе подымалось, - не мог бы и сам сказать.
Кто-то произнес тихо: "Здравствуйте". Люди кругом теснили его, проходили, разноцветные, мелькали пятна. Леонид остановил взгляд на белом пятне, - узнал, - не удивился.
- Здравствуйте, - ответил просто. - Так и думал, что еще увижу вас. Рад спасибо сказать.
- И я рада, - проговорила она, глядя на него материнско-добрыми карими глазами. - Вы изменились. Очень.
Леонид и в самом деле был другой. Уже ничего ребяческого, наивно-застылого не было в нем.
- Вырос? - улыбнулся он. - Нет, куда уж расти, мы люди маленькие, хорошо, коль до самих себя дорастем, себя найдем!., и еще что-нибудь.
- Я рада, - повторила она. - Я так и думала, что вы… найдете.
- А вы почему не сказали мне, что надо все потерять сначала, все, до себя, - чтобы найти?
- А вы разве поверили бы, если б я сказала?
Они пересекли бульвар мимо неподвижного ряда уставившихся на них круглыми мордами автомобилей. Медленно шли теперь по другой стороне, с толпой, прямо к солнцу.
- Я не много потерял, потому что не много имел, - заговорил Леонид, спеша, как будто свиданье их не должно было длиться. - Я думал, что имею землю свою, и вправду какую-то свою, а были это все кусочки, обрывочки негодные.
- Подождите, - прервала она, ласково глядя на него из-под косынки. - Надо проще. А то вы и меня, и себя спутаете: вы дома были, знаю. Какие потери там ждут - и то знаю.