- Самая большая служба, которую нам сослужил спорт, как раз в том и состоит, что он предохраняет нас от интеллектуальной культуры. К счастью, у нас нет времени делать все, что захочется: гольф и теннис исключают чтение. Мы глупы…
- Какое, однако, кокетство, майор, - не удержался Орель.
- Да, мы глупы! - энергично повторил майор Паркер, не терпевший возражений. - А глупость - довольно большая сила. Когда нам угрожает опасность, мы не замечаем ее, ибо мало размышляем, благодаря чему сохраняем спокойствие и почти всегда с честью выходим из любого положения.
- Всегда! - с чисто шотландской краткостью поправил его полковник Брэмбл.
И Орель, легко перепрыгивая через гребни глубоких борозд и не отставая от своих высоких спутников, яснее чем когда-либо понял, что эта война закончится хорошо.
II
- Уберите со стола, - сказал полковник Брэмбл ординарцам. - Нам ром, лимон, сахар и чтобы все время был кипяток… Кроме того, скажите дневальному - пусть принесет мне граммофон и ящик с пластинками.
Этот граммофон - подарок какой-то пожилой патриотки подразделению хайлендеров - был предметом гордости полковника. Он распорядился постоянно возить его за собой, крайне бережно обращался с ним и каждый месяц добывал новые пластинки.
- Месье, - сказал он Орелю, - что желаете послушать: "Бинг бойз", вальс "Судьба" или Карузо?
Майор Паркер и доктор О’Грэйди уже давно торжественно предали Эдисона анафеме; падре воззрился в небо.
- Все, что вам угодно, сэр, - сказал Орель, - но только не Карузо.
- Почему же? - удивился полковник. - Прекрасная пластинка. Стоит двадцать два шиллинга. Но сначала я вам дам послушать мою дорогую миссис Финци-Магрини. Ария из "Тоски". Доктор, пожалуйста, поставьте пластинку… Зрение у меня не из лучших… Скорость шестьдесят один… и, ради всего святого, не поцарапайте ее!
Он уселся на ящик из-под галет, удобно прислонился к перегородке из натянутой мешковины и закрыл глаза. Черты его сурового лица разгладились.
Падре и доктор затеяли партию в шахматы. Майор Паркер заполнял для штаба бригады какие-то длинные печатные вопросники. Над недалеким леском, сплошь искореженным осколками от снарядов, в голубом небе вокруг вражеского аэроплана вспыхивали облачка белоснежного дыма. Перед рощей раскинулось бледно-зеленое озерко, окаймленное вереском. Орель принялся писать письмо.
- Падре, - сказал доктор, - если вы завтра поедете в дивизию, скажите - пусть пришлют накидки для трупов бошей. Видели труп, который мы захоронили сегодня утром? Крысы наполовину сожрали его. Это просто неприлично… Шах королю…
- Да, - сказал падре. - И что самое любопытное - они всегда начинают с носа!..
Английская батарея тяжелой артиллерии стала обстреливать передний край немцев. Лицо падре расплылось в широкой улыбке.
- Зададут им перцу сегодня, не обрадуются! - проговорил он с явным удовольствием.
- Падре, - сказал доктор, - разве вы не проповедуете религию мира и любви?
- My boy, Господь сказал, что мы должны любить людей. Но он никогда не говорил, что мы должны любить немцев… Беру вашего коня.
Преподобный Макайвор, старый армейский священник, с лицом, донельзя загоревшим под колониальным солнцем, относился к этой боевой и горестной жизни с прямо-таки детской восторженностью. Когда солдаты находились в окопах, он каждое утро навещал их, раздавал сборники песнопений и пачки сигарет, которыми были набиты его карманы. В ближнем тылу он упражнялся в метании гранат и горько сожалел, что сан запрещает ему поражать человеческие мишени.
Майор Паркер внезапно прервал свой труд и начал на чем свет стоит проклинать штабное офицерье с его золочеными козырьками и несуразными вопросниками.
- Однажды, когда я служил в Гималаях, в Читрале, - сказал он, - какой-то большой чин, находившийся от нас далеко в тылу, поставил перед нами совершенно бредовую учебную задачу, согласно которой в числе прочего наша артиллерия должна была преодолеть горную теснину между известковыми скалами, где с трудом мог бы протиснуться только очень тощий человек. Я дал ответную телеграмму: "Задание получено, немедленно вышлите сто бочонков уксуса". Из штаба мне вежливо ответили: "Просьба показаться начальнику медицинской службы для проверки ваших умственных способностей". Я им вторую телеграмму: "Перечитайте историю походов Ганнибала".
- Вы в самом деле послали такую телеграмму? - спросил Орель. - Во французской армии вы предстали бы перед военным трибуналом.
- Все дело в том, - ответил майор, - что оба наши народа по-разному представляют себе свободу… Для нас право на юмор, право на занятия спортом и право первородства считаются "неотъемлемыми правами человека".
- В штабе бригады, - сказал падре, - есть капитан, которому, вероятно, именно вы преподали урок по части военной переписки. Недавно, не имея сведений об одном из моих молодых капелланов, покинувшем нас месяц с лишним тому, я обратился в бригаду со следующей запиской: "Священник Карлейль был эвакуирован 12 сентября; хотелось бы знать, поправился ли он и получил ли новое назначение". Ответ из госпиталя гласил: "1) На стационарном излечении. 2) Последующее назначение неизвестно". Офицер из штаба бригады сделал следующую приписку: "Неясно, подразумевает ли второй пункт воинскую часть, куда, возможно, будет направлен преподобный отец Карлейль, или же место его вечного покоя".
Итальянская ария завершилась триумфальными руладами.
- Какой голос! - вымолвил полковник и нехотя приоткрыл веки. - А теперь, месье, я вам сыграю вальс "Судьба".
Где-то невдалеке угадывались вспышки мгновенно взлетающих и медленно опускающихся осветительных ракет. Падре и доктор все еще толковали о трупах и осторожно переставляли маленькие шахматные фигурки из слоновой кости; грохот орудий и стрекот пулеметов, нарушая сладострастный ритм вальса, сливались с ним в некую фантастическую симфонию, и Орель увлеченно вслушивался в нее. Он продолжал писать письмо, составленное из легких стихов.
Смерть проходит, Судьба поет свою песню:
"Поскорей, поскорей забывай!.."
Твои черные платья и вправду чудесны -
Их шесть месяцев надевай.Не хочу, чтобы здесь ты роняла слезы,
Чтоб цветы на могилу клала,-
Для живых сохрани и улыбки, и розы,
И все прочее, чем ты мила.
"Не корите меня, подруженька, если я впадаю в романтизм самого плоского свойства. Около меня сидят священник и медик. Они упорно разыгрывают из себя гамлетовских могильщиков…"
Не плачь обо мне: буду крепко спать -
Без баркарол усну я,
И долго я телом своим питать
Буду траву густую…Но если однажды, в часы темноты,
Осенним вечером длинным,
Свой лик мадонны захочешь ты
Тронуть легчайшим гримомТой смутной тоски, меланхолии той,
Которую так любил я,
Тогда хоть на миг погрузись в покой -
Забудь, что меня забыла.
- Месье, - сказал полковник, - нравится вам мой вальс?
- Бесконечно нравится, сэр, - искренне ответил Орель.
Полковник признательно улыбнулся ему.
- Тогда я снова сыграю его для вас, месье… Доктор, отрегулируйте граммофон потоньше, сделайте скорость пятьдесят девять. И не поцарапайте пластинку!.. На сей раз, месье, специально для вас.
III
Босуэлл. Но зачем же, сэр, он выразился именно так?
Джонсон. А затем, сэр, чтобы вы ему ответили именно так, как вы это сделали.
Батареи засыпают, майор Паркер заполняет вопросники штаба бригады; ординарцы приносят ром, сахар и кипяток; полковник ставит граммофон на скорость 61, а доктор О’Грэйди толкует про русскую революцию.
- Это просто беспримерно! Чтобы революция оставила у власти тех, кто ее сделал. Значит, есть еще революционеры! Это лишний раз доказывает, как плохо у нас поставлено преподавание истории.
- Паркер, - говорит полковник, - прикажите подать портвейну.
- И все же, - замечает Орель, - честолюбие не единственная причина, побуждающая людей действовать. Революционером можно стать из ненависти к тирану, из зависти и даже из любви к человечеству.