- Да ну что вы! - изумился Паркер. - Он конечно же сел в карету. Его попросили разрешить завязать себе глаза. Когда повязку сняли, он увидел, что находится в роскошно обставленной комнате наедине с незнакомкой в декольте и в маске, а более прекрасных плеч не могло быть в целом мире…
- Это из какого-нибудь романа Дюма-отца или Роберта Льюиса Стивенсона? - спросил Орель.
- Эта история произошла в январе пятнадцатого года. Я услышал ее от человека, который никогда не лгал… - сказал майор Паркер. - В доме было тихо. Из прислуги - ни души. Незнакомка сама предложила восхищенному Фрэйзеру, как, по-моему, выражаются французы, "добрый ужин, добрый ночлег и все остальное".
Рано утром она снова завязала ему глаза. Он сказал, что провел с ней чудесную, ошеломляющую ночь, и спросил, когда они могли бы увидеться вновь.
- Никогда! - ответила она. - И я беру с вас слово джентльмена и солдата в том, что вы никогда не будете искать встреч со мною. Но ровно через год, день в день, вернитесь в тот же театр, где мы с вами встретились: возможно, там вы получите письмо.
Затем усадила его в карету, предварительно попросив не снимать повязки в течение десяти минут. По прошествии указанного срока он сдернул повязку и увидел, что его привезли на Трафальгарскую площадь…
Фрэйзер, естественно, совершил почти невозможное: он добился увольнения в отпуск именно в январе шестнадцатого года. В вечер годовщины этого приключения он обратился в кассу театра и получил билет в партер.
- Нет ли у вас письма на мое имя? - спросил он и назвал себя.
Кассирша протянула ему конверт, и Фрэйзер, торопливо вскрыв его, вытащил листок и прочел вот такую простую строчку: "Получился сын. Он очень красив. Спасибо".
- Самое странное в этом анекдоте, - саркастически проговорил доктор, - то, что еще задолго до войны мне его рассказал другой молодой человек приятной наружности, причем выдал самого себя за героя этого эпизода.
- Что ж, - заключил полковник, - значит, у этой дамы несколько детей.
XIII
О хозяйка лавчонки, красотка ядреная,
Чей тугой корсаж соблазнительно вздут,
О силачка плечистая - страж шлагбаума,
Неприступно-крепкая, как редут.Ах, учительница, ваш взор потуплен,
И строг городского платья покрой,
Пианино под тонкими, длинными пальцами,
Нас чарует наивной своей игрой.О смазливая булочница, в чьи руки
Собираются денежки без труда,-
Ты ведь выше всех предрассудков пошлых,
Потому и смела, весела всегда.Ах, беспечные сельские чаровницы -
До чего нам на пользу пошли они,
Как хандру превозмочь они помогали,
Нас томившую в эти враждебные дни!Опершись локтями на ваш прилавок,
Мы шутили, болтали, а между тем
Открывали вам наши большие надежды
И делились грузом наших проблем.Не всегда вы, конечно, нас понимали,
Но от вас и не ждали мы тонких фраз,
Да к тому же парижские наши подружки
Не намного, поверьте, понятливей вас.Убежден мужчина, что он волнует
Ту, чей вид желанье его зажег,
А на деле она только зеркалом служит,
Чтобы в нем он собой любоваться мог.И милашка Марго, гипотезам нашим
Терпеливо внимая, - сама простота! -
Нам вполне мадам Севинье заменяет,
Конечно, пока не раскроет рта.
XIV
НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИЗ ДНЕВНИКА ОРЕЛЯ
Ондезееле, январь 19…
Г-жа Лемэр преподнесла в дар офицерской столовой бутылку старого коньяка, и поэтому сегодня вечером доктор, что называется, в ударе. Недаром он принадлежит к породе ирландских крестьян, которые так любят совершенно неожиданные изречения.
- Именно средним векам, - сказал он, - мы обязаны двумя худшими изобретениями человечества: романтической любовью и порохом.
И еще:
- Единственная причина этой войны заключается в том, что немцы лишены чувства юмора.
Но особенно интересно послушать, как он с абсолютно научной строгостью доказывает свою излюбленную теорему:
- Две противоположные по смыслу телеграммы, отправленные начальниками в одном чине, взаимно аннулируются.
4 января
Прогулка верхом с полковником и Паркером. До чего же нежен и изыскан этот свет Севера!
Полковник возмущен, узнав, что я никогда не участвовал в псовой охоте.
- А следовало бы, месье, это самый прекрасный из всех видов спорта. Вы берете препятствия высотой с вашу лошадь. К своим восемнадцати годам я успел дважды сломать себе шею. Это очень возбуждает.
- Да, - сказал Паркер, - однажды, когда я несся галопом через лес, какая-то ветка воткнулась мне в правый глаз. Просто чудо, что я не погиб. В другой раз…
Он объясняет, как его конь упал на него и сломал ему два ребра. И оба моих спутника, уверенные, что убедили меня, восклицают в один голос:
- Так что, месье, после войны обязательно займитесь псовой охотой!..
7 января
Сегодня утром не знаю почему через Ондезееле проследовали французские воинские части. Вместе со всей деревней я наслаждался этим зрелищем. Нам, конечно, по душе пронзительные звуки шотландской волынки, но никакая музыка в мире не сравнится с "Сиди-Брагим" и "Самбра и Маас".
Я также был счастлив возможностью показать Паркеру, который из всей нашей армии видел лишь несколько солдат-ветеранов, охранявших железную дорогу, каковы наши пешие егеря. Они ему явно понравились.
- Не хуже наших хайлендеров, - сказал он.
Затем описал порядки, некогда царившие в полку "Леннокс", когда он, еще будучи лейтенантом, служил в Египте.
- Вы только вдумайтесь: целых шесть месяцев подряд я не имел права проронить в офицерской столовой ни единого слова! Великолепная традиция! Так нас приучали к покорности, приличествующей нашему положению, и уважению к начальству. Если же какой-нибудь самонадеянный офицер нарушал этот режим, то довольно скоро обнаруживал у себя в комнате все свое снаряжение и имущество упакованным для отправки в Англию. А в случае непонимания даже такого намека нарушителя предавали суду младших офицеров. Там ему втолковывали кое-какие полезные истины относительно его характера… Все это, согласен, довольно жестоко. Но зато каким истинно корпоративным духом проникались мы благодаря этим суровым нравам!.. Мы уже никогда не увидим полк, сравнимый с нашими "ленноксами" 1914 года… Правда, нынешний кадровый офицер тоже знает, каково служить в действующей армии. Хотя на войне в конце концов достаточно быть здоровым и не рассуждать больше, чем рыба. Судить о солдате следует только в мирное время.
- Вы мне напоминаете, - сказал доктор, - того самого гвардии старшего сержанта, который часто повторял: "Ах, как хочется, чтобы эта война окончилась поскорее! Тогда можно будет снова проводить настоящие маневры!"
В этот вечер, покуда свирепствует граммофон, я пытаюсь переложить на французский одно замечательное стихотворение Киплинга:
О, если в силах ты увидеть крах всей жизни,
Но, слова не сказав, все сызнова начать,
Сто прежних выигрышей сразу, в миг капризный,
Вчистую проиграв, не дрогнуть и смолчать,
Любить, но быть сильней любовного безумства,
Суровым, твердым быть, но нежность сохранить,
При виде злых врагов не ведать злого чувства,
Но все ж в неравный бой вступить - и победить;И если, услыхав, как слов твоих правдивых
Смысл извратил подлец, чтоб злость глупцов разжечь,
Сумеешь ты в ответ на крик безумцев лживых
Ни разу не солгать и честь свою сберечь,
И если сможешь ты друзей любить по-братски,
Но никому во власть жизнь не отдать свою,
Всегда достойным быть - и пред толпой бунтарской,
И в час, когда даешь советы королю;И если на пути сомнений, дум, исканий
Ты сможешь скептиком не стать, не разрушать,
Мечтая, никогда не быть рабом мечтаний,
А мысля, мыслям целиком себя отдать;
И если можешь ты быть жестким - не жестоким,
Быть храбрым, но уметь смирять свой дерзкий нрав,
Быть добрым и простым, быть мудрым, точным, строгим,
Сухим педантом, нудным ментором не став;И если можешь ты Триумф и Пораженье,
Их лживость осознав, с бесстрастьем равным ждать,
А в грозный час хранить отвагу и презренье,
Когда все голову готовы потерять,
Тогда все короли с их блеском, славой, властью
Должны, склонясь, признать, что ты - их властелин,
А что ценней всего: побед, богатства, счастья,
Отныне и навек ты - Человек, мой сын!
Я показываю Паркеру английский текст, который так точно определяет характер самого Паркера, и мы заводим разговор о его любимых книгах. Я имею неосторожность упомянуть Диккенса.