Странная и благородная личность жила в те годы в Перу - капитан Альварадо, путешественник. Его обжигали и дубили все непогоды на свете. Он стоял на площади, широко расставив ноги, словно на палубе в качку. Глаза у него были странные, не приученные к близким расстояниям, слишком привыкшие ловить проблеск созвездия между тучей и тучей или очертания мыса под дождем. Его замкнутость для большинства из нас легко объяснялась его странствиями, но маркиза де Монтемайор видела ее в другом свете. "Письмо это доставит тебе собственной персоной капитан Альварадо, - писала она дочери. - Представь его своим географам, мое сокровище, хотя, боюсь, им будет не по себе, ибо он - бриллиант искренности. Им никогда не встретить человека, который путешествовал бы так далеко. Вчера ночью он рассказывал мне о некоторых своих плаваниях. Вообрази, как его корабль пробивается сквозь море травы, вспугивает тучу рыб, словно июньских кузнечиков, или скользит между ледяных островов. О, он был в Китае и поднимался по рекам Африки. Но он не просто искатель приключений и как будто не гордится открытием новых земель; он и не просто купец. Однажды я стала допытываться, почему он так живет; он уклонился от ответа. Я узнала от моей прачки то, что кажется мне причиной его непоседливости: дитя мое, - и у него было дитя; дочь моя, у него была дочь. Она едва достигла возраста, когда могла приготовить ему воскресный обед или починить его одежду. В те дни он плавал только между Мексикой и Перу, и сотни раз она махала ему рукой при встрече или на прощание. Не нам судить, была ли она прекраснее и умнее тысяч других девочек, живших вокруг, но она была его. Тебе, наверное, покажется постыдным, что этот железный человек блуждает по земле, словно слепец по пустому дому, из-за того лишь, что потерял девчонку, несмышленыша. Нет, нет, тебе этого не понять, моя ненаглядная; я же понимаю и бледнею. Вчера ночью он сидел со мной и говорил о ней. Он подпер щеку рукою и, глядя в огонь, промолвил: "Порой мне кажется, что она уехала путешествовать, и я еще увижу ее. Мне кажется, что она в Англии". Ты будешь смеяться надо мной, но я думаю, что он мыкается по полушариям, чтобы убить время между сегодня и старостью".
Братья всегда питали глубокое уважение к капитану Альварадо. Когда-то они у него работали, и из молчания троих слагалось ядрышко смысла в этом мире бахвальства, самооправданий и велеречия. И поэтому теперь, когда великий путешественник вошел в сумрачную кухню, где ел Эстебан, юноша отодвинул свой стул в темный угол, но про себя обрадовался. Капитан не подавал виду, что узнал или даже заметил его, пока не кончил трапезу. Эстебан давно кончил есть, но, не желая вступать в разговор, выжидал, когда капитан покинет эту пещеру. Наконец капитан подошел к нему и сказал:
- Ты - Эстебан или Мануэль. Один раз ты работал у меня на разгрузке. Я капитан Альварадо.
- Да, - отвечал Эстебан.
- Как живешь?
Эстебан что-то пробормотал.
- Я ищу крепких парней в новое плавание. - Молчание. - Пойдешь со мной? - Молчание, более долгое. - В Англию. И Россию… Тяжелая работа. Хорошие заработки… Далеко от Перу. Как?
Эстебан как будто не слушал. Он сидел, глядя на стол. Наконец капитан возвысил голос, словно обращаясь к глухому.
- Я говорю: хочешь пойти со мной в плавание?
- Да, пойду, - вдруг ответил Эстебан.
- Отлично. Отлично. Брат твой мне тоже нужен, само собой.
- Нет.
- Почему? Он не захочет?
Эстебан что-то промямлил, глядя в сторону. Потом, привстав, произнес:
- Мне надо идти. Мне надо повидать одного человека по одному делу.
- Давай я сам поговорю с братом. Где он?
- Умер, - сказал Эстебан.
- A-а… Я не знал. Не знал. Извини.
- Да, - сказал Эстебан. - Мне надо идти.
- Угу. Ты который? Как тебя звать?
- Эстебан.
- Мануэль когда умер?
- Он… всего несколько недель. Расшиб себе колено и… Всего несколько недель.
Оба смотрели в пол.
- Сколько тебе, Эстебан?
- Двадцать два.
- Ну так договорились, пойдешь со мной?
- Да.
- Ты, может быть, не привык к холоду.
- Нет. Я привык… Мне надо идти. Мне надо в город, повидать одного человека по одному делу.
- Ладно, Эстебан. Приходи сюда ужинать, и мы поговорим о плавании. Приходи, выпьем с тобой вина, и все. Придешь?
- Да, приду.
- С богом.
- С богом.
Они поужинали вместе и условились, что завтра утром отправятся в Лиму. Капитан сильно его напоил. Сперва они наливали и пили, наливали и пили в молчании. Потом капитан заговорил о кораблях и их курсах. Он задавал Эстебану вопросы о такелаже и о путеводных звездах. Потом Эстебан заговорил о другом, заговорил очень громко.
- На судне вы должны все время заставлять меня что-нибудь делать. Я буду делать все, все. Я буду взбираться на мачты и крепить снасти, буду стоять на вахте всю ночь - потому что, понимаете, я все равно плохо сплю. И… капитан Альварадо, на судне вы должны притворяться, будто не знаете меня. Притворитесь, будто вы меня ненавидите больше всех, чтобы все время задавать мне работу. Я больше не могу сидеть за столом и переписывать. И не рассказывайте про меня людям… то есть про…
- Я слышал, что ты вошел в горящий дом, Эстебан, и кого-то вытащил.
- Да. И не обжегся, ничего. Вы знаете, - закричал Эстебан, навалившись на стол, - нам не позволено убивать себя, вы же знаете, что не позволено. Это все знают. Но если ты прыгнул в горящий дом, чтобы кого-то спасти, это не значит, что ты убил себя. И если ты стал матадором и тебя бык забодал, это не значит, что ты убил себя. Ты только не должен подставляться быку нарочно. Вы когда-нибудь видели, чтобы животные убивали себя, даже когда у них нет выхода? Они ни за что не прыгнут в реку или еще куда-нибудь, даже если у них нет выхода. Некоторые говорят, что лошадь прыгает в костер. Это правда?
- Нет, не думаю, что это правда.
- Я не думаю, что это правда. У нас была собака. Ну ладно, я не должен об этом думать. Капитан Альварадо, вы знаете мать Марию дель Пилар?
- Да.
- Я хочу до того, как уеду, сделать ей подарок. Капитан Альварадо, я хочу, чтобы вы мне выдали все жалованье вперед - деньги мне больше нигде не понадобятся, - и я хочу купить ей подарок сейчас. Это подарок не от одного меня. Она была… была… - Тут Эстебан хотел произнести имя брата, но не смог. Вместо этого он продолжал, понизив голос: - У нее было какое-то… у нее была большая потеря, давно. Она мне сама сказала. Я не знаю, кто у нее был, и я хочу ей сделать подарок. Женщины это хуже переносят, чем мы.
Капитан пообещал подыскать с ним утром какую-нибудь вещь. Эстебан еще долго говорил об этом. Наконец, увидев, как он соскользнул под стол, капитан поднялся и вышел на площадь перед трактиром. Он смотрел на линию Анд и на звездные ручьи, вечно льющиеся в небе. И где-то в воздухе витал дух и улыбался ему, и в тысячный раз дух повторял ему серебристым голосом: "Не уезжай надолго. Я буду совсем большая, когда ты вернешься". Затем он вошел в дом, перенес Эстебана в его комнату и долго сидел, глядя на него.
На другое утро, когда Эстебан вышел, капитан уже ждал его внизу у лестницы.
- Мы отправимся, как только ты соберешься, - сказал капитан.
В глазах юноши опять возник странный блеск. Он выпалил:
- Нет, я не еду. Я все же не еду.
- Aïe! Эстебан! Ты же обещал мне, что поедешь.
- Это невозможно. Я не могу ехать с вами, - и он стал подниматься обратно.
- Поди сюда на минуту, Эстебан, на одну минуту.
- Я не могу ехать с вами. Я не могу уехать из Перу.
- Я хочу тебе кое-что сказать.
Эстебан спустился с лестницы.
- А как будет с подарком для матери Марии дель Пилар? - спросил капитан вполголоса. Эстебан молчал и смотрел поверх гор. - Неужели ты хочешь лишить ее подарка? Видишь ли… он может много для нее значить.
- Ладно, - пробормотал Эстебан, словно этот довод сильно на него подействовал.
- Так. Кроме того, океан лучше Перу. Ты знаешь Лиму, Куско и дорогу. Тут тебе уже нечего узнавать. Океан - вот что тебе нужно, понимаешь? Кроме того, на борту ты каждую минуту будешь занят. Я позабочусь об этом. Иди, собирайся, поедем.
Эстебан старался прийти к какому-нибудь решению. Раньше всегда решал Мануэль, но даже Мануэль никогда не стоял перед таким важным выбором. Эстебан медленно двинулся наверх. Капитан ждал его, и ждал так долго, что под конец решил подняться до половины лестницы и прислушался. Сперва было тихо, потом послышались звуки, которые его воображение разгадало сразу. Эстебан отбил штукатурку около балки и привязывал веревку. Капитан, дрожа, стоял на лестнице. "Может, так лучше, - сказал он себе. - Может, не мешать ему. Может, это все, что ему осталось". Затем, услышав новый звук, он ринулся на дверь, ввалился в комнату и подхватил юношу.
- Уходи, - закричал Эстебан. - Оставь меня. Не вмешивайся. - Эстебан ничком упал на пол. - Я один, один, один, - закричал он.
Капитан стоял над ним, его широкое некрасивое лицо было серо и изборождено болью; он заново переживал свои прежние часы. Во всем, что не касалось морской науки, он был самым неуклюжим оратором на свете; но в иные минуты нужно высокое мужество, чтобы говорить банально. Он не был уверен, что лежавший на полу услышит его, но он сказал:
- Мы делаем, что можем. Мы бьемся, Эстебан, сколько есть сил. Но это, понимаешь, ненадолго. Время идет. Ты удивишься, как быстро оно проходит.
Они отправились в Лиму. Когда они достигли моста Людовика Святого, капитан спустился к речке, чтобы присмотреть за переправой каких-то товаров, а Эстебан пошел по мосту и рухнул вместе с ним.