Всего за 119 руб. Купить полную версию
Между улицей Макон и площадью Сент-Андре-д'Арк Сальватор остановился перед белым и очень опрятным домиком, имевшим всего три окна по уличному фасаду.
Вход был заперт дверью, отделанной под дуб.
Сальватор достал из кармана ключ, видимо, собираясь войти.
– Не правда ли, решено, что мы проведем остаток ночи вместе? – спросил он, обращаясь к Жану Роберу.
– Вы мне это предложили, и я принимаю ваше предложение с удовольствием. Или вы, может быть, передумали?
– Слава богу, нет еще. Но, видите ли, хоть я человек и очень ничтожный, но есть два существа, которые стали бы тревожиться о моем отсутствии, если бы я не вернулся в известный час домой. Два существа эти – женщина и собака.
– Так ступайте и успокойте их, а я подожду вас здесь.
– Что это? Вы отказываетесь войти ко мне из скромности? В таком случае вы ошибаетесь. Я принадлежу к числу тех людей, которые ничего не скрывают и которые, тем не менее, остаются таинственными при полной силе солнечного света. Ведь еще Талейран сказал, что дипломат вернее всего обманет своих противников, если скажет им правду. Я именно такой дипломат, с той только разницей, что мне некого обманывать, потому что мною никто не интересуется.
– В таком случае я скажу, как говорят итальянцы, – "Permesso!" – проговорил Жан Робер, которому ужасно хотелось войти в дом странного комиссионера с улицы Фер.
Дверь отворилась, и молодые люди очутились в галерее.
– Постойте, я посвечу, – сказал Сальватор.
Он вынул из кармана спички и только хотел зажечь одну из них, как наверху лестницы появился свет.
Чей-то мягкий звучный голос проговорил:
– Это ты, Сальватор?
– Да, я, – отвечал молодой человек. – Теперь сами увидите, что не я обманул вас, – прибавил он, оборачиваясь. – Вы увидите женщину и собаку.
Собака явилась первая. Услышав голос хозяина, она слетела с лестницы, как ураган.
Остановившись перед хозяином, она поставила свои передние лапы ему на плечи и, прижавшись головою к его щеке, стала радостно лаять и взвизгивать.
– Ну, ну, хорошо, хорошо, Роланд, пусти меня, – ласково отпихнул ее Сальватор. – Видишь, твоя хозяйка Фражола хочет мне что-то сказать.
Но вдруг собака заметила Жана Робера, продвинула морду через плечо Сальватора и зарычала не то злобно, не то вопросительно.
– Это друг, друг, Роланд, не дури! – сказал ей Сальватор.
Он поцеловал собаку в ее черную косматую голову и, оттолкнув еще раз, прибавил:
– Ну, довольно, пусти!
Роланд посторонился, пропустил мимо себя и Жана Робера, мимоходом обнюхал его, лизнул ему руку и пошел сзади него.
Жан Робер тоже оглядел его. То был великолепный сенбернар. Стоя на задних лапах, он был футов пяти с половиной ростом, а цветом шерсти напоминал льва.
Поднявшись с нижнего этажа на второй, Жан Робер сосредоточил свое внимание на Фражоле.
Это была женщина лет двадцати. Роскошные белокурые волосы ее обрамляли бледное, кроткое лицо, сквозь чрезвычайно нежную кожу которого просвечивал румянец. Свеча в хрустальном подсвечнике, которую она держала в руках, освещала ее большие синие глаза и прекрасные улыбающиеся и полуоткрытые губы, между которыми блестел ряд жемчужных зубов.
Под правым глазом у нее было родимое пятнышко, в известное время года принимавшее цвет земляники. Вероятно, за него и назвали ее поэтическим именем, поразившим Жана Робера.
Появление незнакомца сначала встревожило и ее, как Роланда, но после слов Сальватора – "Это друг", она тоже успокоилась.
Когда он поравнялся с нею, она несколько нагнулась вперед, и он нежно и почтительно поцеловал ее в лоб.
– Друг моего друга – друг и мне! – сказала она, обращаясь к Жану Роберу – милости просим.
В одной руке она продолжала держать свечу, другой обняла шею Сальватора и так вошла в комнату.
Жан Робер пошел за ними.
Но войдя в небольшой зал, служивший, по-видимому, столовой, он скромно остановился.
– Надеюсь, что ты до сих пор не легла не из-за беспокойства, дитя мое, – сказал Сальватор, – а то я, право, не простил бы себе этого.
Он произнес это с оттенком отеческой нежности.
– Нет, – кротко ответила девушка, – но я получила письмо от подруги, о которой иногда рассказывала тебе.
– От какой же именно? – спросил Сальватор. – Ты часто рассказываешь мне о трех.
– Можешь прибавить еще одну. У меня их четыре.
– Верно! Но о которой же говоришь ты теперь?
– О Кармелите.
– С ней случилось какое-нибудь несчастье?
– Да, мне кажется. Мы хотели встретиться завтра во время обедни в Нотр-Дам: она, Лидия, Регина и я, как делаем это каждый год, и вдруг она почему-то назначает нам свидание в семь часов утра.
– Где же это?
Фражола улыбнулась.
– Она просит сохранить это в секрете.
– Ну и храни его, мой прелестный ангел. Ты ведь знаешь мое мнение насчет всяких тайн. Это своего рода святая святых.
Говоря эти слова, Сальватор обернулся к Роберу.
– Через минуту я буду к вашим услугам, – сказал он. – Знаете вы Неаполь?
– Нет. Но года через два собираюсь туда съездить.
– Ну, так займитесь обзором этой столовой. Это очень точная копия со столовой в доме поэта в Помпее. А когда окончите осмотр, побеседуйте с Роландом.
Говоря это, Сальватор вошел с Фражолой в соседнюю комнату и закрыл за собой двери.
X. Беседа поэта с собакой
Оставшись один, Жан Робер взял свечу и подошел к стене, а Роланд со вздохом удовольствия опустился на толстый ковер, разостланный у той двери, в которой исчезли хозяева, и, по-видимому, бывший его всегдашней постелью.
Несколько минут Жан Робер смотрел на стену и не видел ничего, потому что глаза его были устремлены как бы внутрь, и воспоминания точно заслонили от него то, на что он смотрел.
Перед ним стоял образ девушки, наклонившейся со свечой в руках над темной лестницей, ее золотистые волосы, ее прекрасные глаза, в которых светилось небо даже тогда, когда неба не было видно, ее тонкая, почти прозрачная кожа, подобная лепестку чайной розы, ее грация, которую придает некоторым людям и животным несколько излишне длинная шея. Между людьми примером этой грации служит Рафаэль, между животными – лебедь.
Все в ней казалось ему необыкновенным, даже это родимое пятнышко под глазом, за которое, вероятно, Сальватор дал ей имя Фражола, из которого так легко складывалось сладкозвучное уменьшительное – Фражолетта.
Затем имя "Регина", которое произнесла девушка, вызвало в воображении Жана Робера воспоминание об аристократке, которая, разумеется, не могла иметь ничего общего со скромным мирком, с которым и он столкнулся лишь на мгновение, но который, тем не менее, тотчас заставил зазвучать чуткие струны его поэтической души.
Но мало-помалу завеса воспоминаний начала разрушаться, и он, как сквозь туман, увидел картины, изображенные на стене.
Артистическое чутье брало верх над мечтательностью; воображение отступало перед действительностью. Перед Жаном Робером был образец поразительно точной копии с декоративной живописи древности.
Четыре главные части стены составляли рамы, окруженные кессонами. В каждой раме было по пейзажу, который виднелся как бы сквозь коллонаду перистиля или из окна комнаты.
Кессоны представляли все те фантастические фигуры, которые снова вызвала к жизни археология, – часы дня и ночи, пляшущих стрекоз, правящих двумя улитками, запряженными в колесницу, голубков, пьющих из одной вазы.
Все это было скопировано с поразительной точностью и верностью колорита.
Присутствие таких вещей в доме комиссионера могло бы удивить Жана Робера, если бы и сам Сальватор со всем, что его сколько-нибудь касалось, не был для него предметом беспрерывного удивления.
Он задумчиво поставил свечу на круглый стол, занимавший посреди столовой место не более шести футов в окружности, и сел на ближайший стул.
Взор его бессознательно скользил некоторое время по различным частям обстановки и наконец остановился на собаке.
Ему припомнились слова Сальватора:
– Когда окончите осматривать столовую, побеседуй те с Роландом.
Жан Робер улыбнулся.
Эти слова, которые любой другой мог бы принять за грубую шутку, показались ему совершенно естественным советом и внушили ему еще большую симпатию к новому знакомому.
Жан Робер со своим чистым, нежным и добрым сердцем не допускал мысли, чтобы Бог наградил душою толь ко человека. Он, как восточный поэт или индийский бра мин, склонен был думать, что животное тоже имеет душу, но будто уснувшую или заколдованную. Часто он воображал себе, как при сотворении мира появлению человека предшествовало создание младших его братьев: зверей и даже растений, и ему казалось, что именно эти прежде явившиеся младшие братья и были наставниками и воспитателями. Ему думалось, что они своим, уже окрепшим инстинктом вели еще шаткий разум человека и что с на шей стороны теперь несправедливо презирать их.
– Побеседуйте с Роландом.
Он оторвался от своих размышлений и окликнул со баку.
При звуке своего имени, произнесенного с привычной охотничьей интонацией, Роланд, который лежал, про тянув морду вдоль лап, поднял голову.
Жан Робер позвал его еще раз и хлопнул себя по колену.
Роланд поднялся на передние лапы и сел в позе сфинкса.
Жан Робер окликнул его в третий раз.
Роланд встал, подошел к нему, положил свою голову к нему на колени и дружески взглянул на него.
– Что, милый? – ласково спросил поэт.
Роланд провизжал не то жалобно, не то дружественно.
– Ага! Кажется, твой хозяин Сальватор сказал правду! Мне сдается, что мы поймем друг друга.