Хакендаль, проезжавший по дорогам Германии и Франции, принявший в Париже участие в гонках со старейшим парижским извозчиком, олицетворял собой мужество, которого недоставало людям, начинавшим терять веру в жизнь, в ее ценность.
Да, Хакендаль стойкий и мужественный человек, и этими своими качествами он вызывает уважение. Но его мужество, увы, бесцельно: оно не приложено к завоеванию какого-либо блага, имеющего общечеловеческую ценность. Оно лишь свидетельствует о том, что Густав потенциально способен на очень многое, в том числе и на действие, направленное на завоевание общественного блага. Но способен он также и на такое устремление, которое может подорвать или разрушить любые жизненные ценности, если силой обстоятельств или чьей-либо злой волей он будет к тому подвигнут. В существовании многих возможностей, таящихся в характере Густава, - сила и значение его образа - одного из самых фундаментальных обобщений, сделанных Фалладой, художником-реалистом. Характер Густава многозначен: в нем отразилась подлинная сложность сформировавших его общественных противоречий, определявших особенности исторического процесса в Германии, и многие из этих противоречий сохраняются до настоящего времени, обусловив жизненность образа, созданного творческим воображением писателя.
Сам Фаллада склонен был видеть в своем герое тягу к добру. Проезжая мимо гигантских солдатских кладбищ, раскинувшихся на местах бывших боев и сражений, зная, что где-то здесь, среди множества крестов, находится могила и его первенца, старик Хакендаль приходит к мысли о бесполезности и ненужности войны, как бы отрекаясь от своей исконной приверженности и любви к солдатчине, плеску знамен, церемониальным маршам и духу казармы. Но поздние мысли глубокого старика уже ничего не могут изменить в его жизни. И только безвестные могилы, и бесконечные ряды крестов, да невыветрившийся запах мелинита остаются в его памяти вещественным выражением слепого повиновения людей одному из самых ужасных идолов - идолу войны. Свою поездку в Париж старый Хакендаль завершил успешно, но главное его странствие - странствие по жизни - окончилось полной неудачей. Таков бескомпромиссный вывод романа, подтверждающий, что Фаллада видел полную бесперспективность пруссачества, бездумной дисциплины "северной твердости", то есть тех начал, которые фашистская идеология расценивала как сильные и продуктивные свойства национального характера немецкого народа. Реалист Фаллада опроверг эти доводы и взгляды объективным изображением жизни и человеческих судеб, разрушавшихся под воздействием этих начал. Пронизанный высоким драматизмом, полный любви и сострадания к людям, роман, трагические сцены которого и особенно сцена смерти матери - верной и покорной супруги Железного Густава - являют собой образцы высокого и благородного искусства, долго оставался одним из самых значительных достижений реализма Фаллады. Последующие его произведения - а их до конца жизни Фаллада написал несколько, - в том числе упоминавшийся уже роман "Пьяница" и роман "Кошмар", представляющий собой рассказ о пережитом Фалладой в конце второй мировой войны и первые послевоенные годы, - не могут идти ни в какое сравнение с "Железным Густавом", за исключением романа, завершающего творческий путь художника.
Если роман о последнем берлинском извозчике можно по праву назвать немецкими "утраченными иллюзиями", где изображалось крушение иллюзий всего общества, находившегося в состоянии кризиса, то его последний роман "Каждый умирает в одиночку" (1947) показывал, как у писателя крепла вера в возможность для его героев, народа и страны достичь берега надежды в клокочущем, грозном океане жизни и истории. Эта вера в возрождение новой Германии из руин прошлого настойчиво пробивалась сквозь сумрачный трагизм рассказа о судьбе Отто и Анны Квангель - двух рядовых граждан гитлеровской Германии, осмелившихся восстать против фашистского режима и сложивших в неравной борьбе с ним свои головы на плахе. Вера эта озаряла произведение Фаллады и вносила в него исторический оптимизм, ранее не свойственный мировоззрению писателя.
Роман "Каждый умирает в одиночку" был не только последовательно антифашистским произведением: в нем впервые для творчества Фаллады зазвучала - сильно и властно - тема сопротивления. Художник готовился к новому прорыву к истине истории. Как верно сказал Иоганнес Бехер: "…его большому эпическому таланту предстояло создать бессмертную хронику нашей второй тридцатилетней войны"; Однако внезапная смерть остановила его стремительный бег по жизни в тот час, когда Фаллада был уже у цели своих духовных странствий и поисков. Он достойно завершил свой непростой творческий путь. Созданные им крупные художественные произведения, отразившие важные черты нашего века, надолго сохранят свое эстетическое и общественное значение. Они возвращают нас к недавнему прошлому, позволяя лучше понять настоящее.
Б. Сучков
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В ДОБРОЕ МИРНОЕ ВРЕМЯ
Все персонажи этой книги, включая Железного Густава, - детища вольной фантазии. Вы не найдете в ней ни намека на действительно существовавших людей. Автор положил в основу своего повествования только такие события, какие могут встретиться вам в любой газете.
Г. Ф.
1
То ли его разбудила лошадь, завозившаяся внизу, в конюшне, его любимая сивая кобыла: позвякивая недоуздком, пропущенным в металлическое кольцо ясель, она безостановочно била копытом о цементный пол, требуя корма.
То ли первая тусклая заря, сменившая своим белесым мерцанием яркое сияние луны, то ли брезжущее над Берлином утро разбудило старика Хакендаля.
А возможно, ни любимая лошадь, ни брезжущее утро не потревожили спящего Хакендаля в такую-то рань - три часа двадцать минут двадцать девятого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года, - а потревожило нечто совсем другое… Все еще борясь с сонной истомой, старик простонал в полузабытьи:
- Эрих, Эрих, не смей этого делать!..
Но вот он сел в постели и уставился перед собой невидящими глазами. Взгляд его лишь постепенно проясняется: поверх покатой спинки супружеской парной кровати с перламутровой отделкой и точеными шарами по углам он устремлен на противоположную стену, где висит палаш еще тех времен, когда Хакендаль служил вахмистром и Пазевалькском кирасирском полку, - рядом с каской и под фотоснимком, на котором он увековечен добрых двадцать лет назад, в день своего увольнения в бессрочную.
В смутном свете зари Хакендаль различает слабо поблескивающий клинок и золоченого орла на каске; сегодня эти памятки ему особенно дороги, и даже мысль о большом извозчичьем дворе, созданном его трудами, куда меньше тешит его гордость. Доброе имя, заслуженное в полку, дороже Хакендалю, нежели уважение, каким он, преуспевающий делец, пользуется среди соседей на Франкфуртер-аллее. И, мысленно возвращаясь к своему дурному сну, уже совсем очнувшийся Хакендаль про себя заключает:
- Нет, быть того не может! Эрих этого не сделает! Решительным движением спускает он ноги на коврик из овчинки перед кроватью.
2
- Куда ты, Густав, в такую-то рань? - доносится голос с соседней кровати, и к Хакендалю тянется рука. - Ведь всего три часа.
- Верно, мать, - отвечает он. - Три часа двадцать пять минут.
- Так куда же ты, отец? Кормить только в четыре…
Хакендаль даже малость смутился.
- Сдается мне, мать, в конюшне что-то неладно, не заболела ли какая лошадь…
Избегая дальнейших объяснений, он сует голову в умывальный таз. Но жена терпеливо ждет, покуда он, вытеревшись досуха и вооружась помадой, гребенкой и щеткой, не примется закручивать взъерошенные усы.
- А знаешь, отец, - заводит она, - ты как есть всю ночь об Эрихе бредил…
Рука с гребенкой с маху останавливается, и Хакендаль уже готов сорвать сердце на жене, но вовремя сдерживается.
- Неужто? - говорит он равнодушно. - Не знаю, не помню…
- Ну что у тебя с Эрихом? - не отстает жена. - Уж я вижу, чего-то вы не поделили!
- Эва вчера опять полдня пропадала в кондитерской Келлера. Так вот, чтобы у меня этого больше не было, про это место и так уж говорят: кафе "Крути любовь"!
- Девочка у нас никакой жизни не видит, - заступилась мать. - Фрейлейн Келлер граммофон купили. Эва и ходит туда из-за музыки.
- Чтобы этого больше не было! - с ударением повторяет старый вахмистр. - Смотри за дочерьми, а уж сыновей я сам в мундштук возьму. И Эриха тоже.
- Да ведь это же… - настаивает мать.
Но Хакендаль уже исчез за дверью. Он объявил свою волю, а его воля в доме - закон!
Со вздохом откидывается старуха на подушки.
- Экое наказание, прости господи! И ничем его, скажи, не проймешь! Хочет, чтоб дети жили, как он живет! Много он понимает, старый пень! Ну, да уж я позабочусь, чтоб они хоть капельку радости видели в жизни - что Эва, что Эрих! Особенно Эрих…
И она снова засыпает.