11
Ровно в семь у Хакендалей пили кофе, и, каково бы ни было на душе у Железного Густава, он ровно в семь становился, выпрямившись, во главе стола и приказывал Гейнцу читать утреннюю молитву. А затем раздавалось шаркание ног и стук передвигаемых стульев, и мать разливала мучную болтушку.
В молчании выскребали ложки остатки размазни в тарелках, в молчании поглядывал то один, то другой на опустевший стул Эриха. Мать нет-нет вздыхала и, вспомнив голодного сына в подвале, роняла: "Ах да!" и "Боже мой, боже!" Но никто ей не отвечал, пока она не разразилась жалобой:
- Опять никто ничего не ел! Да что это с вами такое? Кушай хоть ты, Малыш, уж у тебя-то нет причин морить себя голодом!
Мальчик зорко взглянул на отца и пробасил на самых низких нотах своего меняющегося голоса:
- "Plenus venter non studet libenter" - Сытое брюхо к учению глухо. По случаю сегодняшней контрольной по-латыни мне приличествует умеренность в потреблении вареной муки…
- О господи! - вздохнула мать. - Для того ли посылаешь детей учиться, чтобы потом ни слова ихнего не понимать и чтобы…
Она так и не кончила, в глазах у нее заблестели слезы, и каждый понял: она думает о сыне, сидящем и погребе, он-то уже отучился!
- Придержи язык! - буркнул отец в сторону Гейнца.
- Слушаюсь, pater patriae! - И все еще не унимаясь: - Прикажете отнести в школу записку, по какой причине Эрих уроки прогулял.
Отец сверкнул на сына глазами, остальные низко опустили головы, но гроза миновала без единого удара грома; отшвырнув ногой стул, Хакендаль удалился к себе.
Спустя полчаса Гейнц ушел в школу, а Зофи в больницу. Эва с помощью маленькой горничной прибиралась в комнатах, фрау Хакендаль чистила на кухне овощи, а Отто и старик Рабаузе держали в конюшне совет, следует ли напомнить отцу о его личных клиентах, или лучше его не трогать…
Хакендаль-старший сидел за письменным столом. Перед ним лежала раскрытая кассовая книга, а рядом - утренняя выручка, но он ничего не подсчитывал и не заносил в книгу.
Он сидел и размышлял. Размышлял мрачно и нескладно, повторяя себе сотый раз, что свет не перевернется из-за одного домашнего воришки, ни даже из-за работодателя, потерявшего власть над своими служащими.
Да, свет не перевернется, но его-то свет перевернулся! Он размышлял о том, почему его дети никогда не хотят того, чего он хочет, почему они ему во всем перечат. Сам он всегда с готовностью слушался старших, а между тем его дети если и слушались, то скрепя сердце, огрызаясь и всячески выражая свое недовольство. Быть может, то, что сегодня случилось, не такая уж беда, смотришь, месяца через три, через полгода все забылось бы и поросло травой. Но нет - это все же беда, и беда настоящая! И дело не только в краже у своих, дело в том, что все катится в пропасть, все идет прахом: дети плюют на горбом нажитое отцовское добро!..
Наморщив лоб, глядит он на деньги, лежащие на письменном столе. Его уже не радует щедрая ночная выручка, ему уже не хочется внести ее в кассовую книгу, ведь до этого придется вписать другую цифру.
Разумеется, он должен ее вписать - и Хакендаль вооружается пером, но медлит и опять кладет перо. Угрюмо смотрит он на кассовую книгу. То, что ему предстоит сделать, противно его чувству порядочности и долга…
Внезапно ему приходит в голову - хотя возможно, это лишь уловка, чтобы выиграть время, - а вдруг не все еще деньги истрачены? Неспешно идет он в спальню сыновей. Эва застилает кровати. Ему хочется услать ее, но отцу не пристало стыдиться своих поступков перед детьми. Почти вызывающе берет он пиджак и жилетку Эриха - они так и висят на стуле - и принимается шарить по карманам. И не находит ничего, кроме нескольких сигарет, - лишнее доказательство сыновнего неповиновения. Но у отца уже нет сил для новой вспышки, он только мнет сигареты пальцами, так что табак сыплется наземь.
- Вымети эту гадость! - приказывает он дочери и направляется на кухню.
В кухне никого. Он отрезает краюшку хлеба, примерно такую, какую в армии дают на гауптвахте. Оглядывается в поисках кружки, но в его штатской кухне нет такой глиняной обливной кружки, в какой арестованным дают воду. Поколебавшись, он берет эмалированный литровый бидон и наполняет его, спустив как следует воду, чтоб вода была свежая - даже у содержащегося под арестом должен быть во всем положенный порядок.
И потом с хлебом и водой направляется в подвал.
Войдя в темный проход, Хакендаль слышит какое-то шушуканье. Он прислушивается, покашливает и идет дальше. Увидев жену, которая крадучись прошмыгнула мимо, он строго бросает ей вслед:
- Посторонним здесь делать нечего! - и отпирает подвал.
Сын стоит, повернувшись к окошку в две ладони величиной. Он так и не оборачивается при появлении отца. Хакендаль кладет хлеб на ящик и ставит рядом воду.
- Ешь, Эрих!
Сын не двигается.
- Что же ты не скажешь "спасибо", Эрих? - мягко выговаривает ему отец.
Ни слова в ответ.
Хакендаль ждет еще минутку и, так ничего и не дождавшись, говорит еще настойчивее:
- Выверни карманы, Эрих! Я хочу посмотреть, не осталось ли у тебя каких денег…
Сын по-прежнему не шевелится.
И тогда Хакендаль, придя в ярость, подходит к нему и кричит:
- Ты что, не слышишь? Сию минуту выверни карманы!
Да, это его старый командирский рев, который приводил в повиновение целую роту и у каждого отдавался в поджилках. И у сына дрожат поджилки; ни слова не говоря, выворачивает он карманы, но в них ничего нет…
Отец глазам своим не верит.
- Как, все деньги? - восклицает он. - Промотал за ночь восемьдесят марок! Быть того не может!
Сын метнул взгляд на отца. Подобное незнанье жизни чуть ли не смешит его.
- Скажи спасибо, что не восемьсот, - похваляется он - На что же существуют деньги?
Отец опешил: дело-то, выходит, хуже, чем он думал! Выросло изнеженное, падкое до удовольствий поколение, не способное добывать, умеющее только транжирить. И породил его тепличный воздух мирного времени, мелькнула мысль. Кто теперь помнит семидесятый и семьдесят первый годы! Хакендаль подумал об убитом вчера эрцгерцоге. Поговаривают о войне, - что ж, было бы совсем неплохо, вот когда эти шалопаи узнают, что жизнь - борьба…
- Значит, ты бы и восемьсот промотал, - говорит отец презрительно. - А сам еще и восьми марок не заработал! Да без отца ты бы в канаве издох!
Он снова смотрит в упор на сына, но Эрих только пожимает плечами. Хакендаль поворачивается и уходит.
Тщательно запирает он дверь в подвал, а поднявшись вверх по лестнице, запирает и наружную дверь, чтоб не было никаких шушуканий. Строптивость не нуждается в утешении!
Придя в свой кабинет, он без колебаний берет перо и вносит в кассовую книгу:
"29/VI. Украдено сыном моим Эрихом… 80.00 марок".
Так! С этим кончено. С внезапной решимостью сует он утреннюю выручку и кассовую книгу в ящик письменного стола. Это подождет - главное сделано!
Быстро идет к себе в спальню, надевает свой синий кучерской плащ с блестящими пуговицами и цилиндр. Внизу во дворе уже стоит наготове его легкая одноконная извозчичья пролетка. Отто держит под уздцы норовистую Сивку.
Хакендаль влезает на козлы, натягивает на колени фартук от пыли, поглубже нахлобучивает цилиндр и берет в руки кнут.
- Ждите меня к двенадцати, - говорит он сыну. - Кастора и Сенту отведешь к кузнецу, передние подковы у них совсем сбились. Мог бы и сам заметить. Н-но, Сивка! - Он прищелкивает языком, Сивка берет рысью, и пролетка выезжает со двора.
Весь дом облегченно вздыхает.