Всего за 399 руб. Купить полную версию
* * *
Мысли о смерти породили третью пьесу Канетти. Иногда у нас ее название переводят как "Обреченные", но это вряд ли верно - и по форме и по сути. Речь там идет не об обреченных, то есть не о людях, которые вообще знают, что умрут, а об "ограниченных сроком", то есть о тех, которые знают, когда умрут.
Как в "Свадьбе" и "Комедии тщеславия", место действия пьесы совершенно условно, а время - неопределенно. Впрочем, оно относится не к прошлому и не к настоящему, а скорее к будущему. В прологе двое беседуют о том, как прежде было ужасно, не зная дня своей смерти, ежечасно ожидать ее и непрестанно ее бояться и как замечательно сейчас, когда каждый уже из самого своего имени узнает, сколько лет ему определено прожить: пока его "мгновение" не наступило, он ничего на свете не боится. Основное же действие "Ограниченных сроком" складывается из множества примеров, свидетельствующих, что страх отнюдь не исчез, а лишь видоизменил свои формы, и горя у людей ничуть не убавилось.
Героя зовут Фюнфциг. Иначе говоря, жить ему определено полвека. Но он не желает с этим примириться. Нет, не с малостью срока, а с тем, что он кем-то или чем-то определен и что люди, несущие непосильный груз этой определенности, глубоко несчастны. И Фюнфциг восстает против сложившейся системы: он продолжает жить после истечения срока, чем разрушает веру в незыблемость системы, а тем самым и в нее самое. Однако облегчения не наступило. Канетти не уверен, что лучше: знать, когда придет твой конец, или не знать. И эта неуверенность - самое, пожалуй, привлекательное в его наименее сценичной пьесе: ведь она по-своему отражает важные черты его художнического облика - некатегоричность, недогматичность, диалектичность.
Некатегоричность, недогматичность, диалектичность Канетти сформировали идею труда его жизни "Масса и власть". Поставив последнюю точку, он занес в записную книжку: "Теперь я говорю себе, что мне удалось схватить столетие за горло". Быть может, это высказывание слишком красиво, наверное, ему недостает скромности, но в принципе оно верно.
"Масса и власть" и сопутствующие ей статьи - это, по жанру, нечто стоящее между наукой и искусством, в равной мере оглядывающееся на их не во всем совместимые законы. И дело не просто в стиле - как всегда у Канетти, насыщенном, сжатом, образном. Решая проблемы из области социологии, он попутно создает образ властителя и образ толпы; иными словами, порождает нечто художественное, но за счет средств и доводов науки. Художественный образ, однако, способен оказаться, так сказать, шире самого себя; он предназначен к этому собственной природой. Научная точность, научная логика, великолепные в своих пределах, образности, метафорике по большей части противопоказаны.
Что не всегда удавалось Канетти в трудах теоретических, удалось в удивительном, прославившем его романе "Ослепление". Роман вобрал в себя проблематику чуть ли не всех прочих книг писателя, при этом (что делает его особенно удивительным) еще до того, как они были написаны.
* * *
В 1929 году у Канетти возник замысел цикла из восьми романов. В центре каждого должен был стоять герой, выделяющийся каким-нибудь маниакальным свойством. Оттого ему не полагалось имени - лишь кличка, отмечающая свойство. Подражая Бальзаку, Канетти замышлял свою "Человеческую комедию", но поскольку речь шла о личностях маниакальных, он назвал ее "Человеческой комедией заблуждений".
Некоторое время он работал над всеми задуманными романами сразу, ни одному из героев не отдавая предпочтения, однако к осени 1930 года определенно стал отличать того, который носил кличку Книжный Червь (Bьcherwurm). Вскоре у Книжного Червя появилось имя: Бранд. Оно указывало (хотя судьба Бранда во многом еще не была определена), что ему надлежит погибнуть в огне во время пожара.
"Что именем своим и своим концом, - вспоминал много позже Канетти, - он обязан дню 15 июля, я тогда еще не сознавал". Канетти имеет в виду 15 июля 1927 года. В тот день в Вене происходили народные волнения, был подожжен и сгорел Дворец юстиции.
Канетти обязан 15 июля не только мотивом огня, пожара, проникшим в его роман. Писатель сам был в тот день на улице, среди возбужденной толпы, видел, как она формируется, испытал на себе силу массовой психологии. "Из событий, которые мне довелось познать на собственном опыте, - писал он, - эти более всего напоминали революцию. С тех пор я совершенно точно знаю (мне и читать об этом незачем), как все выглядело в день штурма Бастилии". Если идея его труда "Масса и власть" и явилась ему ранее, то сколько-нибудь четкие очертания она обрела лишь после 15 июля. Тогда же обрел очертания и роман.
Вместе с именем героя появилось и его название - "Бранд ловит огонь". Затем имя, да и все название, как слишком навязчиво предрекающие финал, перестали удовлетворять автора. Бранд превратился в Канта. Но и намек на немецкого философа показался неуместным. В конце концов Канетти остановился на имени Кин. А когда дело дошло до публикации, старое название исчезло. Новое - "Ослепление" ("Die Blendung") - было более универсальным. Оно и прямо и косвенно выражало главные идеи романа, его ведущие метафорические значения. Характерно, что английское издание было озаглавлено "Аутодафе", американское и французское - "Вавилонская башня". Первое - вернулось к мотиву огня, прочие выделили присущую действующим лицам неспособность понимать друг друга ("вавилонское смешение языков").
Этот, последний, смысл близок к тому, который автор вкладывает в понятие ослепления.
Сюжет романа Канетти, как и всякого хорошего романа (по крайней мере, таково было мнение Гете), может быть передан в немногих словах. Это легко сделать хотя бы потому, что в книге действуют всего пять героев и немногим более двух десятков персонажей второго и третьего плана, часть из которых попадает в поле читательского зрения совсем ненадолго. "Ослепление" как бы прикидывается книгой камерной, далекой от актуальных общественных событий, сосредоточенной на индивидуальной человеческой психологии, на ее капризах и абсурдах. Этим не в последнюю очередь объясняется, почему на первых порах она почти не привлекла внимания и не имела успеха: то было время "Семьи Оппенгейм" (1933) Л. Фейхтвангера, где шел прямой расчет с действиями фашизма, а время "Доктора Фаустуса" (1947) Т. Манна, где фашизм осмысляется в качестве ложной идеологии, еще не наступило.
Пять героев "Ослепления" - это уже упомянутый Петер Кин, крупный синолог; его служанка, а затем жена Тереза; отставной полицейский Бенедикт Пфафф, ныне привратник дома, где проживает Кин; горбатый карлик Фишерле, сутенер и мошенник; наконец, брат Кина - Георг, знаменитый парижский психиатр.
После нелепой женитьбы на Терезе жизнь старшего из братьев - Петера Кина, книжного червя, отшельника - превращается в ад. Тереза, движимая жадностью и похотью, вымогает у него завещание, отвоевывает одну за другой комнаты квартиры и в конце концов выбрасывает мужа на улицу. Поскольку чековая книжка случайно остается в кармане героя, в средствах он не стеснен, но с трудом осваивается с новыми для себя условиями венского городского дна. К тому же он попадает в цепкие лапки Фишерле, озабоченного, как избавить свою жертву от принадлежащих ей шиллингов. Однако планы карлика перечеркивает досадная случайность.
У входа в городской ломбард, где Фишерле разворачивает свои операции против Кина, тот сталкивается с Терезой и Пфаффом. Заделавшись ее любовником, Пфафф уговорил Терезу через ломбард обратить в деньги библиотеку Кина. Скандал завершается в полицейском участке, после чего блудный муж возвращается домой (правда, не к страстно ненавидимой супруге, а в швейцарскую Пфаффа).
Между тем, благополучно избежав ареста, Фишерле вызывает телеграммой Георга Кина: потерпев фиаско с синологом, он надеется поживиться за счет его брата, парижского психиатра. В судьбе Фишерле, которого вскоре убивает клиент проститутки-жены, приезд Георга Кина уже ничего изменить не может, а для Петера Кина многое меняется: младший брат выгоняет Терезу и Пфаффа и возвращает старшего его книгам. Но, оставшись один, главный герой поджигает свою библиотеку и гибнет в пламени.
Рассказать все это - еще не значит дать хоть какое-нибудь представление о романе. Фабула у Канетти есть нечто вспомогательное. Описывая единичный, анекдотический случай, он стремится "схватить столетие за горло", иными словами - докопаться до сути окружающей действительности, проникнуть к управляющим ею законам. Ему удалось достичь высокой степени обобщения, но не за счет типизации обстоятельств, а за счет типизации характеров. При этом нарочитое сгущение, концентрация признаков, гротескная гиперболизация превратили эти характеры из личностей в некие условные "фигуры".
Прочитав роман еще в рукописи, Брох сказал: "Но это уже не настоящие люди. Они становятся чем-то абстрактным. Настоящие люди состоят из многого… Можно ли до такой степени искажать людей, чтобы их немыслимо было узнать?"
"Это - фигуры, - ответил ему Канетти. - Люди и фигуры - не одно и то же. Роман как литературный жанр начинается с фигур. Первым романом был "Дон Кихот". Что вы думаете о его главном герое? Не представляется ли он вам достоверным именно потому, что он - крайность?"