Рискуя затянуть предисловие к этой маленькой книге Набокова, хочу все-таки привести две замечательные выдержки из его переписки с Кэтрин Уайт (рассказ "Сестрицы Вейн" к тому времени был уже отвергнут редакцией "Нью-Йоркера"). "Когда-нибудь Вы перечтете его и, надеюсь, с раскаянием заметите, как весь сюжет повернут в сторону своего закругления, иначе говоря, образует деликатную окружность, систему немых ответов, не понятых французом, но адресованных какой-то неведомой душой - читателям, сквозь призму его ханжеского бахвальства". В ответ на это миссис Уайт писала: "Для нас большая разница между ним и рассказом о пожилой еврейской чете ["Знаки и символы"] в том, что последний вызывает у нас сочувствие к героям, а рассказ про сестер Вейн - нет. Ничего зазорного не вижу в том, что Ваш стиль - паутина, когда паутина - украшение или прекрасное пристанище для Вашего текста, как было в "Conclusive Evidence", но паутина становится ловушкой, если она перегружена или слишком запутана, и читатели мрут как мухи от писательского стиля, если он несообразен предмету. Остаюсь верна своим убеждениям как в этом, так и в том, что мы не сочли этих девиц Вейн достойными Вашей паутины". Теперь, спустя полвека, у читателя есть возможность решить, кто из них прав.
Это был бы неплохой конец для предисловия, но о трех из девяти рассказов еще ничего не сказано. Дай руку, читатель! - как мог бы сказать Набоков, - мы побываем с тобою в России XIX века, в Берлине и Париже 30-х, в оккупированной немцами Франции 1940 года, в послевоенной Америке, а в последнем абзаце одного из рассказов даже получим телеграмму с того света ("такой фокус в литературе возможен - по словам Набокова - раз в тысячелетие") и к тому же вместе с автором совершим вылазку в будущее. Но если в рассказе "Время и забвение" он смотрит на Америку сороковых годов из следующего тысячелетия (прием, уже однажды использованный им в раннем русском рассказе "Путеводитель по Берлину") и объясняет во французском эссе "Les écrivains et l'époque" (1931): "Иногда я пытаюсь угадать, какой представится наша эпоха человеку XXI века… Я смотрю в окно, я высовываюсь во двор, я хочу выйти из моего времени и нарисовать улицу в той ретроспективной манере, которая будет совершенно естественной для наших потомков и которой я так завидую", то в "Лансе" это происходит по-другому. Отправляя героя в межпланетную экспедицию (за девять лет до первого полета человека в космос) и столкнувшись с необходимостью создания достоверных декораций, Набоков остроумно пользуется допущением, что будущее - это всего лишь хорошо забытое прошлое. Отметим волнение родителей за их чадо, вдалеке совершающее баснословную и безрассудную высадку на чужую планету или восхождение на горную вершину - отголосок страха самих Набоковых за сына, увлекшегося альпинизмом. В 1969 году в ответ на вопрос газеты "Нью-Йорк таймс", что значит для него высадка астронавтов на Луну, Набоков продиктовал: "Ступить на лунный грунт, взять в руку его камешки, испытав страх и прелесть происходящего, под ложечкой почувствовать разлуку с Землей - романтическое ощущение, которого еще не знал ни один путешественник". Конец этого рассказа чем-то напоминает "Ultima Thule". Планета, описанная в нем, похожа на Марс. А в облике героя заметно сходство с Дмитрием Набоковым.
Набоков постоянно экспериментирует, пишет то от своего лица, то от лица рассказчика (будь то рассеянный русский, забредший по ошибке в салон профашистски настроенных американских домохозяек, эгоцентричный филолог-француз, кабинетный мечтатель, загипнотизированный созвездиями, или несчастный женоубийца), а в рассказе "Фрагменты из жизни чудовищной двойни" слово берет один из близнецов. Но биологический казус, о котором, например, в словаре Брокгауза и Ефрона сказано: "…пара близнецов Ханг и Энг, сросшаяся выше пупка связкою из соединительной ткани толщиною в руку… родились в 1811 году… в Сиаме… несколько раз показывались за деньги в Европе и Америке, прижили в двойном браке с двумя сестрами 18 человек детей и умерли 17 января 1874 г.", приобрел в рассказе Набокова черты глубокой трагедии, имеющей отношение к любому человеку; не поняв этого, можно совпасть с поверхностным мнением Брайана Бойда, сравнившего автора с жонглером, "перебрасывающим одну чашку на блюдце из руки в руку", тогда как все знают, что он мог бы жонглировать целым сервизом.
Как уже было сказано, понять прозу Набокова, не обладая способностью увидеть вещи в их поэтическом измерении, - невозможно. И недаром подробности и детали его прозы то и дело попадают в современные стихи. "Светило, поднявшееся натощак" из стихотворения И. Бродского "Темза в Челси" явно помнит о "невыносимом натощак солнце" из рассказа Набокова "Набор". А в стихотворении А. Кушнера про полузабытую могилу сказано: "Как бы отпущена на волю из ослабевших чьих-то рук; Боясь, что скажет: "Не позволю", - Смутившись, совестливый внук…" Но в том же рассказе Набокова "Набор" герой "опять с досадой подумал о зыбкости ее могилы, уже переходившей ползком в стан природы; вот уже лет семь, как он перестал о ней печься, отпустив на волю". А "ужасный бронзовый осьминог" люстры, который облюбовал в магазине незадачливый гувернер Ленский, перекочевал из "Других берегов" в стихотворение Бродского "Лагуна": "…Бронзовый осьминог / люстры в трельяже, заросшем ряской…" Таких примеров множество.
Мне приятно, кстати, заметить, что А. С. Кушнеру, с которым я советовался, переводя эту книгу, пригодились мотивы рассказов "Как там, в Алеппо…" и "Ланс" в стихах "Сети" и "Альпинист".
Сети на берегу.
Взгляд от них отвести не могу.
На просушку поставлены серые, как паутина.
Ветер их надувает, частично лежат на боку.
В их ячейках чешуйки мерцают и треплется тина…
Для русского читателя творчество Набокова расколото на две части: русскую и английскую. Немало сил потратил он на то, чтобы склеить их для англоязычного читателя, переведя вместе с сыном свои русские вещи на английский язык. Что касается его английской прозы, то она, за исключением "Лолиты" и "Других берегов", не переведена им на русский язык. Однажды, высылая издателю рукопись книги о Гоголе, он в сопроводительном письме пошутил: "Я очень устал, со слабой улыбкой на губах лежу в отдельной палате для рожениц в ожидании роз". Переводчик чувствует нечто подобное и, кажется, может позволить себе ту же шутку.
Д. Чекалов
Ассистент режиссера
1
Что имеется в виду? Дело в том, что в некоторых случаях жизнь - это всего лишь ассистент режиссера. Сегодня мы пойдем в кинематограф. Назад, в тридцатые, и дальше, в двадцатые, и за угол, в старое европейское синема. Она была знаменитой певицей. Не в "Кармен", даже не в "Сельской чести", нечто совсем из другой оперы. La Slavska - так прозвали ее французы. Манера исполнения: на одну десятую цыганская, на одну седьмую русская народная (изначально она крестьянской девушкой и была) и на пять девятых популярная - под популярной я подразумеваю смесь искусственного фольклора, военной мелодрамы и официального патриотизма. Остаток дроби кажется достаточным, чтобы услышать пошлую роскошь ее феноменального голоса.
Явившийся из центральной России, этот голос затем достиг больших городов - Москвы, Петербурга и пленил царское окружение, где такая разновидность стиля была в большой цене. В гримерной Шаляпина висела ее фотография: кокошник с жемчугами, рука, подпирающая щеку, ослепительные зубы меж пухлых губ и размашистый, неуклюжий росчерк наискосок "Тебе, Федюша". Пушистые звезды, каждая, прежде чем подтаять с края, выставляла напоказ сложную симметрию, бесшумно оседали на плечи, рукава, усы и шапки стоявших в очереди перед кассой. До самой смерти она больше всего дорожила или притворялась, что дорожит, аляповатым медальоном и огромной брошью, пожалованными ей императрицей. То были изделия ювелирной фирмы, преуспевшей не без помощи подарков царской семье - к каждому празднику в виде того или иного символа грузного самодержавия: громадный аметист с утыканной рубинами бронзовой тройкой, застрявшей наверху, как Ноев ковчег на горе Арарат, или хрустальная сфера размером с дыню, увенчанная золотым орлом с гипнотическими брильянтовыми глазами, очень похожими на распутинские (много лет спустя некоторые из наименее эмблематичных выставлялись на всемирной выставке Советами как образцы их собственного процветающего искусства).
Если бы все шло своим чередом, она, возможно, и сегодня пела бы в хорошо отапливаемом зале Дворянского собрания или в Царском Селе, а я бы выключал репродуктор с ее голосом в своем церковном приходе, затерявшемся в каком-нибудь глухом уголке Сибири-мачехи. Но Рок повернул не туда: произошла революция, за которой последовала война красных и белых, и ее мелкая крестьянская душа выбрала более выгодную сторону.