В одном из описаний этого вечера я натолкнулся на предположение, что в зале находились сообщники, но, думаю, всеобщего сочувствия, которое приходит так же неожиданно, как и коллективная недоброжелательность, вполне достаточно для объяснения такого оборота событий. Несмотря на необходимость сопротивления сразу троим, старик ухитрялся сохранять невероятное достоинство, и когда незадачливые оппоненты отпустили его и он подобрал вертящуюся табуретку, упавшую во время схватки, по залу прокатился удовлетворенный гул. Досадный факт, однако, заключался в том, что атмосфера вечера была безнадежно испорчена. Те, что моложе и хамоватей, решили получить удовольствие от происходящего. Председатель с дрожащими ноздрями налил в стакан воду из графина. Два шпика в разных концах зала украдкой обменялись взглядами.
3
За выступлением председателя последовал отчет казначея о поступлениях из учреждений и от частных лиц на сооружение памятника Перову в одном из городских садов. Старик неторопливо извлек из кармана листок бумаги, огрызок карандаша и, положив бумагу на колени, стал проверять цифры, упомянутые в отчете. Затем перед зрителями на минуту предстала внучка сестры Перова. С этим номером программы у организаторов были определенные трудности, так как названная особа, полная, пучеглазая, бледная, как воск, молодая дама, лечилась от меланхолии в клинике для душевнобольных. С кривящимися губами, всю в розовом, ее предъявили аудитории и тут же вернули в надежные руки могучей сиделки, делегированной лечебницей.
Когда Ермаков, любимец театралов, чтец-декламатор со славой лирического тенора, начал читать своим шоколадно-кремовым голосом монолог князя из "Грузинских ночей", стало ясно, что даже пылкие его поклонники больше увлечены реакцией старика, нежели красотой самого чтения. На словах
Если медь бессмертна, значит, где-то
Пуговица та, что потерял
Я в седьмой свой день рожденья, прячется.
Отыщи ее, чтоб я признал,
Что душа среди спасенных значится,
Что она хранима и согрета, -
самообладание старика впервые дало трещину, он медленно развернул большой носовой платок и сокрушенно высморкался, с шумом, заставившим густо подсиненный, горящий брильянтом глаз Ермакова покоситься на него на манер испуганной лошади.
Платок вернулся в карман сюртука, и только через несколько секунд после этого сидящие в первом ряду заметили слезы, показавшиеся из-под очков старика. Он не стал их утирать, хотя раз или два рука его с растопыренными когтистыми пальцами поднималась к очкам, но тут же опускалась, словно он боялся таким образом (и в этом виделась кульминация всего завораживающего зрелища) привлечь внимание к своим слезам. Оглушительная овация, последовавшая за чтением, несомненно, была в большей степени вызвана поведением старика, нежели самой поэмой в исполнении Ермакова. Не успели стихнуть аплодисменты, как старик поднялся и подошел к краю сцены.
Со стороны комиссии не последовало попытки остановить его, вероятно, по двум причинам. Во-первых, председатель, взбешенный вызывающим поведением старика, вышел на минуту отдать некое распоряжение. Во-вторых, странные сомнения постепенно овладели кое-кем из организаторов, - таким образом в наступившей тишине старик беспрепятственно оперся локтями на трибуну.
- И это слава, - произнес он таким хриплым голосом, что в задних рядах раздались выкрики: "Громче, громче!"
- Я говорю, и это слава, - повторил он, мрачно уставясь через очки на аудиторию. - Несколько легкомысленных стишков, слова, которыми поиграли и позвенели, - и вот твое имя помнят, как будто ты и впрямь послужил человечеству! Нет, господа, не обманывайте себя. Империя наша и трон батюшки-царя стояли и стоят, подобно грому небесному в своей неуязвимой мощи, а сбившийся с пути юнец, кропавший крамольные стихи полвека назад, превратился в законопослушного старца, уважаемого честными гражданами. Старца, добавлю, нуждающегося в вашей поддержке. Перед вами жертва стихий: земли, которую я возделывал в поте лица, коз, которых я доил собственноручно, злаков, чьи золотые колосья я созерцал…
На этом месте два огромных городовых быстро и без помех вывели старика из зала. Публика успела заметить, как его выводили: манишка в одну сторону, борода - в другую, манжеты, съехавшие на запястья, но все тот же торжественный и гордый взгляд.
Рассказывая о юбилее, передовые газеты лишь мельком упомянули "досадный инцидент", испортивший его. Но беспринципный "Петербургский листок", гнусная, реакционная газетенка, издававшаяся братьями Крестовыми для низов среднего класса и полуграмотной прослойки рабочих, разразилась серией статей, утверждавших, что "досадный инцидент" есть не что иное, как явление подлинного Перова.
4
Тем временем старика подобрал страшно богатый, полный вульгарных причуд купец Громов, чей дом был набит беглыми монахами, целителями-шарлатанами, мистиками-погромщиками. "Листок" опубликовал интервью с самозванцем, в котором были рассказаны ужасные вещи о "лакеях из революционных партий", похитивших у него личность и деньги. Деньги он собирался отсудить у издателей собрания сочинений Перова. В той же газете спившийся ученый-филолог, состоявший приживалом при Громове, указывал на весьма отчетливое сходство между стариком и портретом.
Там же появился подробный, но вовсе невероятный рассказ о том, как Перов инсценировал самоубийство, чтобы беспрепятственно вести святую жизнь в глуши России-матушки. Кем он только не был: офеней, птицеловом, бурлаком на Волге и, наконец, приобрел клочок земли в далекой провинции. Как-то мне попал в руки экземпляр нелепой брошюры "Смерть и воскресение Константина Перова" - из тех, что продавались на улицах продрогшими оборванцами вместе с "Похождениями маркиза де Сада" и "Записками амазонки".
И все же лучшей моей находкой в букинистическом хламе можно считать старую пятнистую фотографию бородача-самозванца, взгромоздившегося на постамент незаконченного памятника Перову в облетевшем осеннем саду. Он стоит очень прямо, скрестив руки на груди; на нем круглая меховая шапка и новые галоши, но он без пальто; небольшая группа почитателей сгрудилась у его ног, их мелкие бледные лица смотрят в объектив, выпятив глаза, как пупки, с тем самодовольным выражением, которое я знаю по книжным иллюстрациям, изображающим линчевателей.
Несмотря на атмосферу цветущего хулиганства и реакционной самоуверенности, так тесно сцепленных с государственной идеологией в России (независимо от того, кто правит: Александр, Николай или Иосиф), интеллигенция не готова была вообразить масштаб катастрофы, связать чистого, пылкого, революционно настроенного Перова, каким он запомнился ей по стихам, с пошлым стариком, прижившимся в аляповатом купеческом свинарнике. Трагедия заключалась в том, что хотя ни Громов, ни братья Крестовы на самом деле не верили, что поставщик их забав был настоящий Перов, многие честные, образованные люди поддались невероятному наваждению, будто они и впрямь выдворили из зала правду и справедливость.
Как сказано в недавно найденном письме Славского к Короленко: "Содрогаешься при мысли о том, что подарок судьбы, не имеющий прецедента в истории, подобное Лазарю воскрешение замечательного поэта прошлого может быть неблагодарно проигнорировано, хуже того, названо дьявольским обманом со стороны человека, чье единственное преступление состояло в полувековом молчании и нескольких минутах безответственной болтовни". Жалоба невнятная, но смысл понятен: интеллигентная Россия меньше боялась стать жертвой мистификации, чем допустить непростительную ошибку. Но было нечто, чего она боялась еще больше: она боялась разрушения идеала, ибо наш радикал готов ниспровергнуть что угодно, кроме ничтожного пустяка, сколь угодно сомнительного и ветхого, который почему-либо радикализмом обожествлен.
По слухам, на одном закрытом заседании "Общества содействия российской словесности" многочисленные оскорбительные письма, адресованные обществу стариком, были тщательно сопоставлены экспертами с письмом, написанным поэтом в ранней юности. Оно было обнаружено в частном архиве, считалось единственным образчиком перовского почерка, и никто, кроме ученых, ломавших голову над его выцветшими чернилами, не знал о его существовании. Не знаем и мы о результате их изысканий.
А еще, как утверждает молва, были собраны деньги, и к старику обратились за спиной его непристойных покровителей. Очевидно, ему была предложена приличная ежемесячная пенсия при условии, что он тут же вернется в свою деревню и останется там в подобающей тишине и забвении. Так же очевидно, что предложение было принято, ибо он исчез столь же внезапно, как и появился; Громов же утешился тем, что пригрел подозрительного гипнотизера-француза, через год или два имевшего некоторый успех при дворе.
Памятник был открыт вовремя, и его полюбили местные голуби. Собрание сочинений выдержало два переиздания и выдохлось на третьем. И еще спустя несколько лет в той местности, где родился Перов, один старейший, хотя и не самый умный обитатель, поведал сотруднице газеты о том, как, по словам его отца, нашли скелет в речных камышах.