де Бовуар Симона - Сломленная стр 10.

Есть еще один вопрос, который все вертится в моей голове и на который он так и не ответил. Почему он заговорил об этом именно теперь, а не раньше? Он был обязан предупредить меня. Я бы тоже заводила интрижки. Пошла бы работать. Восемь лет назад у меня хватило бы мужества действовать. И не было бы вокруг этой пустоты. Мари Ламбер особенно поразило то, что своим молчанием Морис лишал меня возможности встретить разрыв во всеоружии. Как только он усомнился в своих чувствах, он обязан был внушить мне необходимость строить свою жизнь самостоятельно, независимо от него. Она, как и я, предполагает, что Морис молчал, чтобы в присутствии дочерей не нарушать спокойствия семейного очага. Когда, после его первых признаний, я порадовалась отсутствию Люсьенны, я ошибалась, ибо это не было случайностью. Но ведь это чудовищно: бросить меня именно в тот момент, когда дочери уже не со мной.

Невыносимо думать, что я потратила жизнь на любовь к столь эгоистичному существу. Конечно, я несправедлива! Кстати, Мари Ламбер так и сказала: "Нужно выяснить его точку зрения. В истории разрыва, услышанной из уст женщины, никогда не разберешься. В "загадку мужчины" проникнуть еще труднее, чем в "загадку женщины". Я предложила ей поговорить с Морисом. Она отказалась. Будь она с ним знакома, я питала бы к ней меньше доверия. Она держалась очень дружелюбно, но и с ее стороны были и недомолвки, и колебания.

Вот кто бы действительно был мне сейчас полезен: Люсьенна, с ее обостренным критическим восприятием. Все эти годы она относилась ко мне полувраждебно. Она многое могла бы объяснить мне. Но в письме она не напишет ничего, кроме банальностей.

Четверг, 10 декабря. По дороге к Кутюрье, которые живут недалеко от Ноэли, мне показалось, что я узнала машину. Нет, только показалось. Но каждый раз, когда я вижу зелено-красную машину марки ДС с серым верхом и зелено-красной обивкой внутри, мне кажется, что это та машина, которую я раньше называла нашей. А теперь это его машина, ибо наши жизни разделились. И страх теснит мне грудь. Раньше я всегда в точности знала, где он, что делает. А теперь он может быть где угодно: хотя бы там, где я замечу эту машину. Идти к Кутюрье было просто неприлично. Он, видимо, растерялся, когда я сообщила по телефону, что приду. Но я должна понять.

- Я знаю, что, прежде всего, вы друг Мориса, - заявила я с самого начала. - Я не спрашиваю вас о подробностях. Мне нужно знать точку зрения мужчины по поводу сложившейся ситуации.

Это несколько ослабило напряженность. Но он мне так ничего и не сказал. Мужчина нуждается в смене впечатлений больше, чем женщина. Верность в течение четырнадцати лет - это уже редкость. Лгать вполне нормально, чтобы не причинять огорчений. А в гневе часто говорят вещи, о которых не думают. Конечно, Морис меня еще любит. Можно любить сразу двоих, но по-разному. Все они говорят, что это нормально, потому что это случилось не с ними. А я пытаюсь использовать этот универсальный ключ! Как будто бы речь идет не о Морисе и обо мне и не о том единственном, что было нашей любовью.

Суббота, 12 декабря. Графологический анализ поставил меня в тупик. Согласно результатам, наиболее интересен почерк Мориса: большой ум, высокая культура, огромная работоспособность, выдержка, способность глубоко чувствовать, смесь гордости и неуверенности в себе, внешне очень откровенен, но в глубине души - скрытный (это мой вывод). У меня графолог находит много достоинства уравновешенность, веселый нрав, откровенность, живое участие по отношению к другим. Он отмечает у меня также своего рода жадность в привязанностях, что может тяготить окружающих. Это совпадает с упреком Мориса. Я знаю, такая склонность есть во мне, но я так энергично боролась с этим! Я такие усилия делала, чтобы не стеснять свободу Колетты и Люсьенны, не надоедать им вопросами, уважать их тайны. А Морис! Как часто я не давала воли своей заботливости, сдерживала свои порывы, старалась, вопреки желанию, не заходить к нему в кабинет или не ласкать его взглядом, когда он читал, сидя рядом со мной! Я хотела всегда быть рядом с ними и в то же время не подавлять своим присутствием - разве мне это не удавалось?

Что до нее, то портрет, хотя и содержит больше противоречий, чем мой, и больше недостатков, мне представляется более лестным. Она тщеславна, любит производить впечатление, но обладает тонкостью чувств, большой энергией, великодушием и очень живым умом. Я не претендую на необыкновенность, но Ноэли так поверхностна, что не может быть выше меня, даже по уму. Нужно будет сделать еще одну экспертизу. И уж во всяком случае, графология не принадлежит к точным наукам.

Суббота, вечером. Диана сообщила мне по телефону новость, которая может иметь решающее значение. Ноэли, кажется, была в связи с издателем Жаком Валеном. Сама г-жа Вален рассказала об этом подруге Дианы: ей удалось перехватить письма. И она ненавидит Ноэли. Но как сделать, чтобы об этом узнал Морис? Он так уверен в любви Ноэли. Это сразу отрезвило бы его. Только он мне не поверит. Потребуются доказательства. В любом случае я не могу пойти к незнакомой г-же Вален и попросить у нее письма. Вален чрезвычайно богат. Если бы он согласился развестись, она бы выбрала его, а не Мориса. Вот интриганка! Если бы я могла хотя бы уважать ее, я бы страдала меньше. (Я знаю. Другая женщина говорит о своей сопернице: если бы только я могла ее презирать, я бы меньше страдала. А раньше я думала: я слишком мало уважаю ее, чтобы страдать).

Воскресенье, 13 декабря. Я показала Изабели ответы графолога; видно было, что они ее не убедили - она не верит в графологию. "И все же эмоциональная жадность, на которую указывает анализ, в какой-то мере перекликается с упреками Мориса во время той ссоры", - заметила я.

- Разумеется. Поскольку ты живешь, главным образом, для других, ты в значительной мере живешь их жизнью, - сказала она. - Но любовь, дружба именно в этом и заключается - это своего рода симбиоз.

- Но тому, кто отвергает этот симбиоз, я могла бы стать в тягость?

- Можно стать в тягость людям, которые не дорожат тобой, в то время как ты ими дорожишь. Это вопрос ситуации, но не характера.

Я попросила ее постараться и сказать мне, какой она меня видит, что она обо мне думает. Она улыбнулась:

- Я не могу смотреть на тебя беспристрастно. Ты моя подруга, вот и все.

Она утверждала, что когда не замешаны никакие посторонние интересы, то тебе или приятно бывать с данным человеком или это неприятно. И больше никаких оценок тут не даешь. Ей со мной приятно - вот и все.

- Ну, а если откровенно, абсолютно откровенно, - ты считаешь меня умной?

- Конечно. Только когда ты не задаешь таких вопросов. Если же мы обе идиотки и каждая находит другую умной, то что это доказывает?

Она опять говорила, что в этом деле мои достоинства и недостатки не играют роли: Морис увлечен новизной. Полтора года - и все еще новизной.

Понедельник, 14 декабря. Страшно погружаться в глубины печали. Когда вы в печали, нет никакого желания заняться хоть чем-то веселым. Никогда больше по утрам я не ставлю пластинок. Не слушаю больше музыки, не хожу в кино, ничего себе не покупаю. Я встала, услышав, что пришла мадам Дормуа. Выпила чаю, съела ломтик хлеба, единственно, чтобы доставить ей удовольствие. И вот передо мной длинный-длинный день, который предстоит прожить. И я говорю себе…

…Раздался звонок. Посыльный вложил мне в руки большой букет роз и лилий. В нем была записка: "С днем рождения. Морис". Едва захлопнулась дверь, я залилась слезами. Вот я строю свою систему защиты из самоубеждения, мрачных предчувствий, ненависти, но стоило появиться этим цветам - напоминание об утраченной, безвозвратно утраченной нежности, как вся моя система самообороны вмиг рухнула.

Около часу дня ключ повернулся в замке, и я ощутила во рту этот ужасный вкус - вкус страха. (Точно такой же, как когда я шла в клинику, где лежал в агонии отец.) Тот, чье присутствие привычно для меня, как мое собственное отражение, он - смысл моего существования, моя жизнь, моя радость - теперь чужой, судья, враг! И когда он открывает дверь, мое сердце колотится в испуге. Он быстро подошел ко мне, улыбнулся, обнял:

- С днем рождения, милый!

Я тихо заплакала у него на плече.

- Не плачь. Я не хочу, чтобы ты была несчастна.

- Ты сказал, что вот уже восемь лет как разлюбил меня

- Нет-нет. Я ведь сказал потом, что это неправда…Мы сели, стали говорить. Я говорила с ним как с Изабелью или Мари Ламбер, доверчиво, дружески, свободно, как если бы речь шла не о нас с ним. Это была обычная тема, и мы обсуждали ее спокойно, непредвзято, как обсуждали сотни других. Я снова удивлялась его восьмилетнему молчанию. Он повторил:

- Ты говорила - умрешь от горя.

- Ты принудил меня сказать это. Казалось, мысль о неверности так пугала тебя.

- Да, пугала. Потому я и молчал, чтобы все шло так, как будто я тебе не изменял… В этом была какая-то магия. И, конечно же, мне было стыдно.

Я сказала, что мне особенно хочется понять, почему он заговорил именно в этом году. Он считает, что, с одной стороны, этого требовали его отношения с Ноэли. "Но так-же и потому, - сказал он, - что я имею право знать правду".

- Но ты не говорил правды.

- Из стыда, что лгал тебе.

Он обволакивал меня этим темным горячим взглядом, раскрывавшим передо мной всего его до самых глубин души, такого, казалось, бесконечно преданного, невинного и нежного, как раньше.