Когда она впервые приехала его навестить, через приемную как раз проходил Джек; он равнодушно оглянулся на вошедшую стройную женщину в трауре и услышал ее возглас:
- Тео!
Мимо него вихрем промчался ликующий мальчуган, и Джек круто повернулся и вышел, чтобы не видеть, как они целуются. В груди его закипала горькая злоба на этого любимчика несправедливых богов, которому дано все - и красота, и талант, и любящая мать.
"Молли на два года моложе этой восковой куклы, - думал Джек, - а ей приходится расти у дяди и за нее некому вступиться, кроме тети Сары".
Два дня спустя Джек сидел один на лужайке и читал. По другую сторону живой изгороди играли школьники, слышались крики и смех, но Джек не замечал их. Игра, которой там увлеклись, была не из тех, что развивают силу, а стало быть, его не занимала: он участвовал в играх не ради забавы, а для того, чтооы укреплять свои мускулы.
Неожиданно послышался жалобный вскрик:
- Я не понимаю, чего вы хотите! Мне... мне надо идти играть на скрипке.
Джек поднял голову. Неподалеку, возле калитки, ведущей на соседнюю площадку, рослый малый по фамилии Стабс схватил за руку Тео. Испуганное лицо малыша заставило Джека забыть о чтении. Он отложил книгу и стал присматриваться. Ни Стабс, ни Тео его не замечали.
- Не будь дурачком, - услышал Джек. - Ничего с тобой не сделается...
Стабс сказал еще что-то так тихо, что Джек не расслышал, но понял по выражению его лица. Джеку мгновенно вспомнились Гривз, Томпсон, Роберт Полвил, и взгляд его стал холодным и недобрым. Вот тебе и опека любящей матери! Итак, боги все же справедливы и несут нам погибель всем поровну, любимым и нелюбимым; и невинность, слишком слабая, чтобы защищаться, неминуемо погибнет.
"Ты не знаешь, что все это значит, - думал Джек. - Ты чист, и мать приезжает и целует тебя. Но когда она приедет в следующий раз, ты уже не будешь таким чистым".
- Я не понимаю, чего вы хотите! - опять закричал Тео и, вырвав руку, помчался к калитке.
- Подумаешь, какой недотрога! - крикнул ему вслед Стабс. - А еще арестант!
Тео остановился как вкопанный, минуту молча смотрел на обидчика и вдруг разрыдался.
Джек встал и шагнул к изгороди. Будто тьма разорвалась у него перед глазами: он увидел лощину Треванны, и закат, и дрозда... Потом все померкло, расплылось, только гул стоял в ушах, и застлавший глаза туман прорезали молнии... он уперся коленями в грудь кому-то, кто корчился и задыхался, и обеими руками сжимал чье-то горло.
Через мгновенье приступ бешеной ярости прошел. Джек увидел, что вокруг собралась толпа, - должно быть, мальчики сбежались отовсюду на вопли Стабса.
Трое валялись на земле, а четвертый - это был старшина - говорил обиженно, с трудом переводя дыхание:
- Однако, Реймонд, и кулаки же у тебя!
Джек растерянно огляделся: в стороне давился слезами и кашлем Стабс; еще у одного мальчишки шла кровь носом; тут же стоял бледный, перепуганный Тео. Джек сжал руками виски; голова все еще кружилась, и почему-то ему казалось, что он снова в Порткэррике.
- Я... извините.... - выговорил он наконец. - Я не сдержался...
Он медленно пошел прочь, понурив голову и едва волоча ноги. Мальчики озадаченно переглянулись.
- Хватит распускать нюни! - прикрикнул на Стабса старшина и обернулся к Тео: - А ты, юноша, беги за Реймондом, видишь, он забыл свою книгу, отдай ему.
Тео взял книгу и убежал, а старшина снова обернулся к Стабсу:
- Слушай, ты! Реймонд не вцепился бы тебе в глотку ни за что ни про что. В другой раз, если я тебя поймаю на том, что ты тиранишь маленьких, я сам тебе покажу где раки зимуют. А теперь убирайся, нам тут подлецы не нужны.
И Стабс смиренно поплелся прочь.
- Экая дрянь! - буркнул старшина.
После этого случая Джек заметил, что в школе к нему стали относиться по-другому. Прежде он был ко всему равнодушен и лишь теперь понял, что мальчики все, как один, терпеть не могут Стабса и не доверяют ему. Если учителя и прослышали что-нибудь о недавнем происшествии, они никак этого не показывали; но Джек понемногу стал замечать, что, неожиданно выступив на защиту Тео, он завоевал расположение остальных школьников, а малыш его просто боготворит.
Тео бегал за ним по пятам, как собачонка, и, всячески стараясь выразить свою восторженную привязанность, отчаянно смущал и сердил его. Ночная рубашка Джека всегда была заботливо расправлена и сложена, в башмаки вдернуты новые шнурки, в учебниках загнут уголок нужной страницы, а однажды за завтраком Джек обнаружил у своей тарелки букетик только что распустившихся первоцветов. Этого он уже не мог выдержать: он так беспощадно отчитал Тео, что старшины, отнюдь не склонные поощрять дружбу между младшими и старшими школьниками, на сей раз только пожали плечами, но не стали вмешиваться. Этот малыш просто глуп, как пробка, решили они, и Реймонд сам прекрасно с ним справится.
Но преданность Тео была сильней брани и насмешек.
- Дурья башка! - в сердцах ворчал Джек, стоило при нем упомянуть о Тео; но постепенно покорился, хоть и хмуро и неприветливо, и через некоторое время все привыкли считать его непременным защитником и покровителем Тео.
- Не дразни малыша, - говорил один школьник другому, - не то Реймонд свернет тебе шею.
А Тео, избавясь от преследований и обретя то главное, что было ему необходимо, как воздух, - божество, которому он мог поклоняться, и возможность спокойно играть на скрипке, - неожиданно расцвел и расправил крылышки; он даже усваивал понемногу школьный жаргон и обзавелся большущим складным ножом; хорошо еще, что нож был очень тугой, и Тео даже не мог своими тонкими пальцами его раскрыть.
В письмах к матери Тео не уставал восхвалять Джека. Она очень смутно представляла себе, из-за чего разыгралась драка со Стабсом, так как Тео, по счастью, сам мало что понял и ничего не мог толком объяснить. Однако в следующий свой приезд она расспросила его подробно, и он повторил все, что сказал ему Стабс, в простоте душевной совершенно не понимая, что это значит. В тот же день доктор Кросс, войдя в класс, сказал Джеку:
- Подите вниз, Реймонд. Мать Мирского перед отъездом хочет с вами поговорить.
Джек хмуро повиновался. И без того все из рук вон плохо, а тут еще изволь выслушивать нравоучения матери этого неженки!
Елена Мирская сидела в приемной одна, уронив худые руки на колени. Когда Джек вошел, она посмотрела на него - и он замер на месте и опустил глаза, такая в нем всколыхнулась ревнивая ненависть к ее сыну. Какое право у Тео иметь такую мать, когда у других нет ничего и никого? "Никого, никого..." - с болезненным упорством твердил он про себя. В эту минуту, взглянув в лицо Елены Мирской, Джек впервые понял, до чего он одинок. Ее глаза были точно глубокая тихая вода в тенистых озерках Треваннской лощины.
- Вы - Джек? - спросила она. - Я так много слышала о вас от Тео; он только о вас и говорит.
- Он просто дурень, - вспылил Джек и весь покраснел.
Он отдал бы свои карманные деньги за целый год, лишь бы удрать. Он и сам не знал, отчего уже один вид этой женщины его злит; тихий голос с иностранным акцентом против его воли проникал в душу, почему-то напоминая Молли, и пену волн, плещущих о серые камни Утеса мертвеца, и чаек, кружащих над морем. По какому праву она явилась сюда и опять заставила его почувствовать, как он несчастен, едва он начал об этом забывать! Ей-то что за дело, у нее есть Тео.
- Он еще совсем ребенок, - сказала она, - и не понимает, от какой опасности вы его спасли. Я не могла уехать домой, не сказав, как я вам благодарна.
Джек стиснул зубы. Кончится это когда-нибудь? Она посмотрела на него серьезно и пытливо.
- Сначала я думала взять его из школы; но потом посоветовалась с доктором Кроссом, и он сказал, что вы все время были очень добры к моему мальчику и, вероятно, не откажетесь мне помочь. Вы разрешите поручить его вам? Доктор Кросс все объяснит старшинам, так что вам никто ничего не скажет, а я уверена, для Тео это самое лучшее. Старший товарищ, да еще такой, к которому он всей душой привязан, будет ему гораздо лучшей защитой, чем любой учитель; и я знаю, он будет вас слушаться. Если вы присмотрите за ним, постараетесь, чтобы он не увидел и не услышал ничего такого, чего не следует знать ребенку, вы снимете с моей души тяжкий груз.
Она умолкла, дожидаясь ответа, и Джек поднял глаза. Он готов был расхохотаться над злой шуткой, которую сыграла с ним судьба. Ему вспомнились нож епископа, и те фотографии, и нависшая над ним угроза исправительного дома. Взгляды их встретились, он вдруг ощутил ком в горле и снова опустил глаза.
- Ладно, - сказал он охрипшим голосом, - присмотрю. Пока я здесь, с ним ничего худого не случится.
Она протянула ему руку.
- Спасибо, - сказала она и поднялась, но еще помедлила, глядя на Джека.
- Тео сказал, что этот Стабс, которого вы поколотили, назвал его арестантом. Это правда?
-Да.
- А вы знаете, почему?
Джек замялся. Кое-что об отце Тео он, конечно, слышал.
- Нет, - сказал он. - Я... мало разговариваю с другими. И потом, это не мое дело.
- Читали вы что-нибудь о Польше?
- Я... нет, не помню.
- Наверно, Тео что-нибудь сказал, а его не так поняли. Он плохо помнит, что случилось, он был тогда совсем крошкой. Мой муж был политический ссыльный - вы знаете, что это значит? Он умер в Сибири. Тогда я увезла сына во Францию. Я всегда старалась не омрачать его детство тенью прошлого; он успеет обо всем узнать, когда вырастет.