- Позвольте! - воскликнул наш почтенный друг, отдавая свою трубку "Венере, присевшей на черепаху", красующейся на его камине. - Позвольте! Если речь идет о людях вообще, существует кодекс прав человека; если речь идет об одной нации, существует политический кодекс; если речь идет о наших материальных интересах - финансовый кодекс; если о наших распрях - гражданский кодекс; если о наших проступках и нашей безопасности - уголовный кодекс; если о промышленности - коммерческий кодекс; если о деревне - аграрный кодекс; если о солдатах - военный кодекс; если о неграх - рабовладельческий кодекс; если о лесах - лесной кодекс; если о плывущих под нашим флагом кораблях - морской кодекс... Одним словом, мы регламентировали все на свете, от придворных траурных церемоний и объема слез, которыми следует оплакивать короля, дядюшку или кузена, до скорости и распорядка дня эскадронной лошади...
- И что же? - спросил А-Я, не замечая, что наш почтенный друг переводит дыхание.
- Как что же? - отвечал тот. - После того как были утверждены эти кодексы, неведомая эпизоотия (он хотел сказать "эпидемия") охватила графоманов, и они забросали нас кодексами собственного изобретения... Учтивость, чревоугодие, театр, порядочные люди, женщины, пособия, арендаторы, чиновники - все и вся получило свой кодекс. Потом появилось учение Сен-Симона, который утверждал (см. газету "Организатор"), что кодификация - целая наука. Возможно, конечно, что наборщик по ошибке написал codification вместо caudification от cauda - хвост... впрочем, это неважно...
- Я спрашиваю вас, - продолжал он, остановив одного из своих слушателей и схватив его за пуговицу, - разве не удивительно, что вся эта пишущая и мыслящая братия до сих пор не вывела законов элегантной жизни! Разве все эти учебные пособия для сельских полицейских, мэров и налогоплательщиков не пустяк по сравнению с трактатом о МОДЕ? Разве обнародование принципов, вносящих в жизнь поэзию, не принесло бы человечеству огромную пользу? Бóльшая часть наших провинциальных ферм, хуторов, хижин, домов, мыз и т.д. - настоящие конюшни; французы обращаются со скотиной, в особенности с лошадьми, так, как не стал бы обращаться ни один христианский народ; умение создавать комфорт, огниво бессмертного Фюмада, кофейник Лемара, дешевые ковры неизвестны в шестидесяти лье от Парижа, причем не подлежит сомнению, что причина этой повсеместной нехватки самых заурядных предметов, изобретением которых мы обязаны современной науке, - то невежество, в каком коснеют по нашей вине французские фермеры! Элегантность всеобъемлюща! Она стремится вывести народ из бедности, прививая ему любовь к роскоши, ибо великая и непреложная аксиома гласит:
X. Состояние, которое человек наживает, зависит от потребностей, которые он себе усваивает.
Она - я по-прежнему говорю об элегантности - облагораживает пейзаж и совершенствует земледелие, ибо от заботы о пище и загонах для скота зависит красота и плодовитость породы. Взгляните, в каких развалюхах держат бретонцы своих коров, лошадей и овец, и вы признаете, что самое филантропическое и патриотическое сочинение из всех, в которых нуждается страна, - это трактат об элегантности. Если министр кладет носовой платок и табакерку на стол в стиле Людовика XVIII, если из зеркала, в которое смотрится во время бритья молодой щеголь, приехавший погостить в деревню к престарелым родственникам, на него глядит человек, которого вот-вот хватит апоплексический удар, и если, наконец, ваш дядюшка до сих пор разъезжает в допотопном кабриолете, то виной всему этому - отсутствие классического труда о МОДЕ!..
Наш почтенный друг долго, красиво и непринужденно занимался тем делом, которое завистники именуют болтовней; в заключение он сказал: "Элегантность вносит в жизнь драматизм..."
Эта остроумная мысль была встречена дружным "ура". Прозорливый А-Я стал, впрочем, доказывать, что в единообразии, налагаемом элегантностью на нравы страны, нет ничего драматического, и, сравнивая Англию и Испанию, подтвердил свою мысль примерами из обычаев обеих стран. Окончил он свою речь такими словами:
- Господа, пробел в науке, о котором идет речь, легко объясним. У кого достало бы смелости взвалить на себя такую тяжкую ответственность? Только законченный, фанатичный честолюбец может взяться за трактат об элегантной жизни, продемонстрировав тем самым желание опередить парижских щеголей, которые, полагаясь лишь на самих себя, ищут совершенство методом проб и ошибок и не всегда его находят.
Тут, после щедрых возлияний, посвященных фешенебельной богине чая, на умы снизошло просветление, и один из самых элегантных редакторов журнала "МОДА" произнес, торжествующе глядя на своих коллег:
- Такой человек существует.
Слова его были встречены общим смехом, однако он добавил:
- БРАММЕЛ!.. Браммел живет в Булони; многочисленные заимодавцы, забывшие об услугах, которые этот патриарх фешенебельности оказал своему отечеству, вынудили его покинуть Англию!
Присутствующие восхищенно молчали.